— Я… что? — даже если бы меня прямо здесь и сейчас вдруг провозгласили новой Деспимой, я была бы меньше удивлена и потрясена, чем услышав подобную новость! Шесть лет, шесть долгих лет я не покидала Шайар, я училась служить и молиться, и теперь… Теперь! Меня хотели послать в Тронный Город, чтобы там, перед всем двором, засвидетельствовать почтение Эгин к самому Императору!
Немыслимо!
— Я… я… — у меня не находилось слов, и даже закружилась голова. Когда-то давно, почти в прошлой жизни, будучи маленькой баронессой, я бывала при дворах… но всего лишь у графов, и у маркиза, нашего сюзерена! Разве можно сравнить двор маркиза Сагана с двором Императора? Это же смешно!
Отчего-то вспомнилось, как старый маркиз Саган, питавший ко мне искренние тёплые чувства, всегда приглашал меня на танец. Я была маленькой, а он, такой рослый, статный, никогда не снимавший кирасы, хотя и совсем седой… И мы танцевали. Я относилась к этому так серьёзно, и это по-доброму забавляло маркиза! А отец знал о том, как хорошо относится ко мне наш сюзерен, и всегда брал меня с собой, когда отправлялся к нему по делам. Так ему удавалось лучше договориться с этим мощным стариком, который обычно никогда не допускал лишней вольности у вассалов.
— Но… — наконец-то собравшись с мыслями заговорила я, — почему именно я?
Деспима ни капли не удивилась вопросу. Думаю, она заранее продумала и заготовила всю речь.
— Обратила ли ты внимание, кто привёз нам дар Императора? — спросила она.
— Нет, — я и правда даже не задумалась об этом. Конечно, все сёстры заметили этого молодого мужчину… Он выгодно отличался от наших обычных посетителей — молодой, даже привлекательный, хоть и малость запылённый с дороги. Зато при нём была стража в кирасах с императорскими гербами! Я-то хотя бы видала стражу маркиза Сагана, а большинство сестёр впервые увидели не каких-то рядовых ополченцев, а настоящих рыцарей.
— Оно и не удивительно, — прервала ход моих мыслей Фарна. — Ранг этого чиновника невелик. Я бы даже сказала — незаметен, — в голосе Деспимы хорошо слышалось сожаление, и даже уязвлённая гордость. Всё же, для Эгин она была чересчур аристократична. — Будь наш Орден значителен и действительно важен для Империи, к нам послали бы кого-то заметного.
Смысл её слов был не вполне ясен, поэтому я рискнула спросить:
— Разве не важен сам факт нашего признания?
— Конечно, теперь мы введены в число дозволенных культов, — согласилась настоятельница, — но это положение не назовёшь уверенным, и уж тем более — блестящим. Мы находимся в самом конце списка, и можем легко оттуда вылететь, — она даже сделала характерный жест рукой, подчёркивая, как запросто и быстро можно лишиться с трудом приобретённого статуса.
— Нужно укрепиться, — заключила она.
Я понимающе кивнула — со словами Деспимы нельзя было спорить. Но в моей голове сразу зародилась мысль:
— В таком случае, я думаю, лучше будет послать кого-то из наших самых уважаемых сестёр! — это решение казалось мне более здравым, чем отправлять меня. Разве увидят во мне авторитета имперские аристократы? И Фарна согласилась с аргументом, но лишь отчасти:
— Ты, конечно, права, — кивнула она. — Уважение — вещь важная. Но... — она наставительно подняла указательный палец правой руки. — Но, важно и то, среди кого оно распространено, это уважение. Всего лишь среди нас, сестёр, и господ наших — больных и нищих. Всё это не будет иметь никакого значения при императорском дворе. Там, в великой столице, как нигде более важна… — она помолчала, подбирая слова, — внешняя сторона. Уж прости мне мою прямоту, но самые уважаемые из наших сестёр… — тонкие пальцы Деспимы отыграли на столешнице простенькую мелодию, — стары. А мне не хочется, чтобы у Императора сложилось предвзятое мнение о нашем Ордене, как о… — она вздохнула, — стайке квохчущих подслепых старух. Что уж там, не каждая из них способна даже написать своё имя. Хотя бы и с ошибками. И они-то предстанут перед Императором? — скепсис Фарны был очевиден по её тону. — Нет уж. А ты, — переключилась она мою фигуру, — сообразительна, образована, а также молода и миловидна…
Не стану скрывать, признание моих сильных сторон оказалось приятным. Тем более, что с первыми пунктами я не могла не согласиться. Конечно, моё образование нельзя назвать полным, скорее уж поверхностным, но оно всё же имелось. А вот последний пункт… За каждодневными трудами и обычными заботами Эгин я как-то позабыла о внешности. Она не имела значения в Шайаре. Здесь не было ни румян, ни и белил, нельзя было отыскать сурьмы для подводки глаз, или ароматов и масел для тела… Да и думать о красоте причёски было попросту некогда — я просто собирала фамильно-русые волосы в хвост. Всё, что оставалось, это содержать тело в простой чистоте. Этого — чистоты физической и ритуальной — требовало наше учение. Разве что, зимой, чтобы кожа на руках совсем уж не огрубела и не растрескалась, я порой вылавливала из похлёбки кусочки сала, и натирала им кожу. Некоторым сёстрам тогда показалось, что это проявление гордыни, но я смогла убедить их, что нежными руками куда проще смягчать страдания наших больных. И очень мило, что этим я подала пример некоторым другим Эгинам.