Милочка, в свою очередь была уверена, что Евпраксия выгородила Машку. Сестру она воспринимала как докуку, и при каждом промахе вставляла шпильку: "Воровка! Даже шампунь доверить нельзя!" Машка молча, сжав губы, набрасывалась на Милочку. Она была моложе на семь лет, но накачанная, мускулистая, высокая - в Тимура пошла. Милочка же была в мать - миниатюрная, изящная. Неудивительно, что в драках Машка частенько оказывалась победительницей, и как-то даже поставила Милке фонарь под глазом. Милочка тогда уже была третьекурсницей Челябинского политеха, у нее были серьезные отношения с мальчиком, дело шло к свадьбе - и вдруг Машка выкидывает такой фортель!
У Евпраксии дрожал голос. Милочку, хрупкую Милочку, такую нежную, такую ранимую девочку - и вот так... Нет, всегда она чувствовала, что в Машке что-то не так, какой-то изъян внутри. Чтобы Милочка кому-то синяк под глазом поставила?! Такого просто не могло произойти. Она даже Машку не тронула, хотя старшая сестра, имела полное право с такой непутевой.
- Машка, - Евпраксия еле сдерживала слезы, - Машка, нужно становиться добрее. Уже большая ты, вон дылда какая, должна понимать, что нельзя старших оскорблять! Уважать их надо!
- Милку что ли уважать? - прошипела Машка и ощерилась.
- Да!!! - Евпраксия возопила, так, что Машка вздрогнула и с испугом посмотрела не мать, - Да, а почему бы тебе ее не уважать?!! Отличница и в школе и в институте! Поет как ангел! Красоты неописуемой! Учится на аэрокосмическом факультете! - Евпраксия подняла вверх палец и потыкала им воздух, - На а-э-ро-кос-ми-чес-ком! И добра-то как, добра! Я таких и не видела! - Евпраксия молитвенно сложила руки и со слезами на глазах посмотрела на сидевшую в той же комнате со страдальческим лицом Милочку. Под левым глазом у нее наливался лиловым свежий синяк, - Я тебе говорю, Машка, что я таких добрых и прекрасных как Милочка и не видела!!!
- Добрых, - криво усмехнулась Машка, - да злющая она как черт. И все исподтишка норовит. Врушка она.
- А-а-а... - Евпраксия аж задохнулась, - Как... как вообще можно... Да она никогда в жизни неправды не сказала, она и не знает, что такое соврать!!! - Она перешла на визг, лицо у нее покраснело, глаза выпучило от негодования, - ты соображай что говоришь! А вот тебя на вранье сто раз ловила! И ты еще над Милочкой издеваться смеешь?!!
Евпраксия вскочила и забегала между Милочкой и Машкой, рыдая и тряся сжатыми кулаками. Плюнули в самое сокровенное в самое святое, такое просто не делают, так просто нельзя делать!
- У нее такое хрупкое здоровье, она такая ранимая! А ты с ней так ведешь себя! НЕ СМЕЙ!!!!!
Евпраксия подскочила к Милочке, обняла ее, и они вдвоем зарыдали.
Машка сидела с открытым ртом. Такого она не ожидала. Изумление на ее лицо сменилось горечью, а потом злобой.
- Гадина, гадина, гадина! - быстро и отчетлива выговорила она, - гадина!
- А-а-а! - снова задохнулась Евпраксия, и ее лицо зеркально отразило Машкины эмоции: изумление, горечь и в конце злоба.
- Тебе сколько лет?! - рявкнула она, - Сколько лет?!!!
- Т-тринадцать... - выдавила Машка.
- Возраст-то немалый! Я в твоем возрасте уже пахала, для фронта работала, и такого себе не позволяла. И понимала, что я еще мало что в жизни видала! Так вот, тебе тринадцать, а мне уже сорок шесть! И я уже столько людей видела, столько всяких людей видела, что уже насквозь всех вижу! И тебя насквозь вижу, завистницу! И я уже знаю, кто чего стоит. И если я говорю, что Милочка необыкновенная, чистая и хрупкая девочка, то так и есть!
Поскуливавшая Милочка взрыдала и стала хватать ртом воздух, то ли подражала матери, то ли и в самом деле хотела что-то сказать, но не могла.
- Необыкновенная, чистая, а я - завистница? - Машка опять открыла рот, - вот это да!
- Извиняйся!!! - Евпраксия повернула зареванное лицо к Машке и простонала, - Извинись! Извинись сейчас же, а то я все расскажу отцу!
Отца Машка боялась, хотя он всего лишь один раз в жизни ударил ее, тогда, когда ее из-за подлой Милки обвинили в подмене шампуня. И опять, опять все против нее. И пожаловаться некому. Была бы здесь бабушка, она бы ей пожаловалась, но нет бабушки, бабушка маму не любит... А мама не любит бабушку и ее, Машку. А отец ее просто пристукнет, и все, ему до нее дела нет. И тоже будет жалеть ехидную злючку Милку. Вот такая у нее жизнь.
- Извините, - скучным ровным голосом сказала Машка, глядя в сторону.
- Нет, скажи: "Извини сестра, извини мамочка", - потребовала Евпраксия, - Ну, давай.
- Извини, сестра, извини, мамочка, - скороговоркой пробормотала Машка.
- Ну ладно, прощу, что делать - дочь все-таки, - назидательным тоном сообщила Евпраксия, - смотри, чтобы больше такого не было! Скажу отцу, что ты случайно ее ударила, играли. Никто не виноват. Понятно?
Машка угрюмо кивнула.
- Милочка, маленькая девочка, пошли бодягу тебе приложим. Я тебе справочку сделаю на пару недель, не ходить же с синяком.
От материнской жалости Милочка опять стала хватать воздух ртом, как рыба на суше, и опять зарыдала.
Машка кинулась в комнату, и через несколько минут выскочила оттуда со спортивной сумкой через плечо.
- Ты куда намылилась? - прикрикнула на нее Евпраксия, но та, как будто и не слыша, рванула в прихожую, - Куда, говорю, собралась?
Но отвечать Машка не стала и хлопнула дверью.
- На тренировку потащилась. Ну в кого вот она такая, а? - горько пожаловалась Евпраксия Милочке, - А все равно ее люблю, все равно добра желаю.
И она громко, смачно чмокнула Милочку в лоб.
Так и повелось, что Машка чуть что, сбегала на тренировки. Там, как она считала, и был ее дом, друзья, товарищи. Евпраксии не очень это нравилось, но, с другой стороны, она сама была в молодости спортсменкой, правда, не лыжи ломовые выбрала, а акробатику изящную. Но все равно, спорт дело хорошее. Пусть лучше так, чем какая-нибудь дурная компания. Не Милочка, что уж тут говорить, пусть спортом занимается от греха подальше.
Но если дома все было просто хорошо, так, с небольшими проблемами, ну куда ж без этого, то на работе все было чудесно. Авторитетом Евпраксия пользовалась непререкаемым, пациенты ее обожали. Да и неудивительно, практика Евпраксии привлекать к себе внимание, и наделять особой значимостью любые свои поступки продолжала оттачиваться. Да и на месте она не стояла, все новое старалась применить в лечении. Тем более, что Николай Иваныч ушел на заслуженный отдых (сам он, правда, считал, что его ушли, и даже по-диссидентски намекал на партийных работников, как на виновников его отставки в 60-летнем возрасте), и на Евпраксию уже никто косо не поглядывал. Предлагали большие люди Евпраксии на его место идти, но она отказалась. Не ее это место, чувствовала она, не ее.
- Хочу быть поближе к пациентам. Как я без них, да и они без меня. Сами знаете, многие только ко мне хотят, рвутся. А стану я главврачом - все, связь с больными пропадет. А я ведь только этим и живу, ради этого только и работаю, - объясняла она больным и коллегам.
На место Николая Иваныча стараниями Евпраксии была поставлена Оксана Геннадиевна, ранее заведовавшая специалистами по врачебному контролю. Эта Оксана Геннадиевна в рот Евпраксии всегда смотрела, и, казалось бы, на новом месте тоже должна была оставаться кем была: недотепой, котролируемой умными людьми. Но оказалась она практичной, злой и жадной. Когда к Евпраксии лечиться приходили большие люди из обкома или горкома, либо Тимуровы приятели из Станкостроительного - заскакивала к Евпраксии, жеманничала, хихикала, в сети заманивала. Вроде бы и зря, раздражала только больших людей, но кое-кто клевал: Оксана Геннадиевна была хорошенькая, пухлявая, с сюсюкающим голоском. Евпраксия на ее шашни смотрела скривившись, но терпела. Главное, что ее, Евпраксию, не трогала, а даже наоборот, помогала во всех начинаниях, наверное, боялась, что Евпраксия нажалуется своим влиятельным пациентам. Плохо она Евпраксию знала. Та старалась не жаловаться и не просить. Всегда разговор подводила так, что сами предложили. Так ведь правильнее: сами предолжили, значит Евпраксия и не должна ничего. С детства поняла, что никому ничего нельзя быть должным: в самый ненужный момент заявятся и будут просить, напоминать, требовать, народ сплошь и рядом лютый, подлый, никому доверять нельзя. Одна с ними управа: как можно больше добрых дел делать, тогда не каждый осмелится прилюдно нагадить, общество приличия соблюдать требует. Вот и Оксанка, хотя и мало благодарсности выказывала, но меру знала и поддерживала.