— В кухне можете кричать и топать сколько душе угодно!
Молодые супруги смущенно и холодно глядели друг на друга, — долгожданный день был испорчен.
Первый шаг к примирению сделал Ян:
— Во всем виноваты эти чертовы поэты!
Но Цилька не могла успокоиться:
— Этих "чертовых поэтов" в Дубники приглашала не я!
— Но я на твоем месте не пошел бы туда.
— Скажи еще, что я бегаю за ними!
— Бегать не бегаешь, но ведь и в кино и в погребок с ними пойдешь?
Вильма Кламова отворила дверь в кухню:
— А не пойдет, так каждая дрянь будет ей потом в нос тыкать. Если б муж у нее был гардист — можно бы и ослушаться, а уж коли выбрала себе такого, как ты, коммуниста, так изволь делать, что прикажут. Если мужа посадят, а ее с работы выгонят, что будет с ребенком?
— Ну что вы говорите, матушка?! — простонала Цилька.
— А то и говорю, что пойдешь и в кино и в погребок!.. Никто тебе там носа не откусит… Только накорми Анульку сначала… Да не реви — молоко испортится!
Вильма снова прикрыла дверь, и в кухне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь всхлипываньем Циль-ки, которая стояла у печки, уткнувшись лицом в стену.
— Но ведь тебе вовсе не обязательно туда идти, — просительно сказал Ян.
— Тебе все не обязательно! — Она бросилась в заднюю комнату и заперла дверь на крючок. Она всегда поступала так еще до замужества, когда ей хотелось в одиночестве выплакаться.
— Ну и ладно, — вздохнул Ян.
С минуту он грустно стоял посреди кухни, потом постучал в дверь, за которой скрылась Цилька. Ответа не было. Что-то жестокое, вздорное поднялось в нем, вложило ему в руки палку и погнало из дома во двор, а со двора на улицу. Ему казалось, что он убегает от самого себя, старается не дать себе опомниться и вернуться. Даже в тот вечер, когда он лежал, весь изрезанный, на столе у Бона-вентуры Клчованицкого, не было ему так скверно.
В трактире Имриха Каро на Крижной улице, возле кинотеатра "Гардист", заядлые картежники резались в карты. Играли почти с самого обеда, позабыв об ужине. Накурили так, что в табачном дыму их трудно было разглядеть, хотя на улице было еще совсем светло. За столом сидели Петер Амзлер, винодел Алоиз Транджик, габан Францл Тутцентгалер, трактирщик Имрих Каро и Штефан Гаджир. Неожиданно Гаджир воскликнул:
— Глядите-ка, кто пришел!
— Пан учитель Иванчик восстал из мертвых, аллилуйя! — швырнул карты на стол сторож. — Я все равно еще не объявил игры; сдавай снова! — заявил он Тутцент-галеру и усадил учителя на свой стул.
— А парень-то уже на ногах! — И Каро зажег в честь гостя подслеповатую лампочку в углу комнаты.
— На ногах-то на ногах, да что толку, если он хромает, — добавил Тутцентгалер и сдал Яну Иванчику первые семь карт. — Назначайте, пан учитель… А ты, Имро, уступи место сторожу и тащи литр рислинга! Надо чокнуться с дирижером нашего оркестра за счастливую встречу.
— Неси два! — приказал сторож.
— Три! — присоединился винодел.
— Четыре! — смахнул слезу растроганный количеством литров Гаджир.
— Принесу пятилитровую бутыль, и дело с концом! — объявил толстый трактирщик и с юношеской легкостью устремился в погреб.
— Ну, так как? — спросил габан учителя, слишком долго размышлявшего над картами.
— Когда меня принесли из операционной в палату, мне почему-то все мерещилось, что я именно здесь, в этом углу, играю в карты. Уже не помню, с кем я играл, но только выигрывал! — Ян сбросил две лишние и заявил: — Масть!
— Добро! — ответил сторож. — А мы тут почти целую неделю боялись, что придется идти на ваши похороны… Францл даже собрал хор и разучивал траурные песни… Слез было — вы себе и представить не можете!.. Это что? Пики? Хожу.
— Бью!
Штефан Гаджир, заглянув Иванчику в карты, ахнул:
— Вот это называется везет!
Винодел положил карты и, выбрав из кучки крону, передвинул ее к учителю.
— Такое везение мне не нравится, — сунул учителю крону и сторож, — это говорит о том, что у вас еще не все в порядке.
Тут в трактире появился гардистский младший сержант, он же городской полицейский Шимон Кнехт.
— Глядите-ка, вошь в мундире! — пробурчал Петер Амзлер.
— Вино учуял, — добавил Гаджир.
— Эта вошь явилась за мной — пора городской погребок открывать, — пояснил Алоиз Транджик.
— На страж!
Имрих Каро налил рислинг в большие бокалы, каждый на триста граммов, прямо из бутыли. Он всегда так потчевал гостей, отмечающих в его трактире какое-нибудь важное событие.