— И это все? — проворчал Блажей Мего.
— Как будто специально для тебя придумано! — заявил Лукаш Шенкирик. — Сейчас ты дробишь ячмень для дубницких свиней, а на том свете будешь молоть кукурузу для небесных голубиц!
— И представь себе, — добавил злорадно Ян Ванджура, — там ты будешь работать задаром!
— Можете оба меня поцеловать в зад.
— Сначала ты нас поцелуй.
— Да перестаньте! — сморщился капеллан. — Пусть лучше Чунчик изобразит нам, как ораторствуют наши братиславские хозяева. А мы будем угадывать, кто это.
Франтишек Чунчик подвизался в Дубниках неполных четыре года, но за это время ему удалось сотворить чудо: превратить продовольственное объединение в дело с миллионным доходом и выстроить себе прекрасную виллу. И надо сказать, что дубничане не зря считали это чудом: предшественник Чунчика виллу себе, правда, тоже построил, но объединение разорил начисто.
Франтишек Чунчик простер руки, будто собираясь кого-то обнять, и начал:
— Уважаемые христиане! Зловаки и зловачки! Борьба протиф неспожного ефрейского большевизма мошет быть фыиграна лишь пот снаменами наротного зоциализма. С крестом и сфастикой, ферные себе, друшно фперет!
— Доктор Тисо! Президент! — завопили собутыльники.
— Тихо! — заорал председатель.
Чунчик уперся руками в бока и заорал, как ломовой извозчик:
— Вы, проклятые коммунисты! Вы, подлые разорители! Только попробуйте поднять голову, только попробуйте шевельнуть языком! Мы вас раздавим, мы вас шлепнем так, что небу жарко станет!
— Мах! Министр внутренних дел! Шеф пропаганды!
Шинок рукоплескал.
Теперь Чунчик скроил благостную мину, выкинул вперед руку в гардистском приветствии и по-старчески зашамкал:
— Ваажаемьте слушатели! Шел грек через реко! Я ехало из Терлиноко до Пезиноко. На страж!
— Бела Тука! Мученик! Венгр!
— Иисусе, Мария! Да не орите вы так! — одернул друзей директор школы, который стал людаком из чисто экономических побуждений.
— Правду надо кричать во весь голос!
— Повторить, повторить! — шумел шинок.
Между столиками протиснулся солдат Якуб Амзлер, приехавший домой по увольнительной, а вслед за ним еще пять парней.
— Разрешите вопросик, господа кооператоры? — спросил солдат. — Известно ли вам новое словацкое "Отче наш"?
Оказалось, что неизвестно.
— Но пан капеллан не рассердится? — схитрил солдат.
Капеллан заявил, что сердиться вообще не умеет.
Якуб Амзлер сдернул фуражку, сложил руки так, чтоб большие пальцы упирались в подбородок, закатил глаза и начал:
Парни, которые явились с ним, подхватили хором:
Неожиданно для всех в шинок вихрем влетела Схоластика Клчованицкая. Председательница Ассоциации католических женщин казалась еще толще, чем обычно, — ее словно раздуло от злости. Эта матрона накинулась на парней так, словно они служили у нее в работниках.
— Говорите, где эта негодяйка!
— Которая, тетушка, — Перепетуя или Олимпия? — спросил один из солдат.
— Туя!
— Да ведь она только что вас здесь искала!
— ДУРУ из меня хочешь сделать! — завизжала Схоластика.
— Я из вас дуру делаю? Я? Ей-богу, была! А когда уходила, еще сказала в дверях: "Пойду-ка схожу на габанскую мельницу, не отплясывает ли там наша матушка с каким-нибудь красавцем!"
Шинок сотрясался от громового хохота.
— Ах ты дрянь! — кинулась женщина на солдата, но тот успел ловко увернуться от ее тяжелой руки.
— запел Штефан Герготт.
— Перестань сейчас же! — завопила Схоластика.
— Опять нажрался, как свинья! — бросила Схоластика.
— А ты бегаешь, будто тебе на хвост соли насыпали, да ничего не набегаешь! Ничего! Твоя Перепетуя попала в руки к такому мастеру, что ты хоть лопни, а все равно через девять месяцев быть тебе бабкой!
Схоластика подскочила к мяснику, столкнула его со стула и заорала, косясь на капеллана: