Я не привыкла быть такой искренней. Настолько выставленной напоказ. Уязвимой.
Но мое желание этого так же сильно, как и страх.
Я хочу еще большего.
Я хочу, чтобы он заглянул мне в душу. Узнал меня полностью.
Так же глубоко, как я знаю его.
***
В ту ночь Эйдан снова спит со мной под одеялом. Никто из нас больше не задается вопросами на этот счет.
Возможно, нам обоим это нужно.
Мне нравится чувствовать, как его тело прижимается к моей спине, крепко обнимая меня. Это не просто тепло и уютно. Это безопасно.
Защищенно.
Заботливо.
Вот что я чувствую, и я на самом деле не знаю почему.
Мы с Эйданом даже не должны нравиться друг другу.
Теперь все изменилось — как для него, так и для меня. Возможно, раньше мы и были соперниками, но теперь это не так. Я даже не уверена, что мы исключительно друзья.
Между нами есть что-то большее. Что-то более глубокое.
Это все еще развивающееся. Невысказанное. И это все еще пугает меня, когда я слишком много думаю об этом. Но отрицать это невозможно.
Возможно, именно эти беспокойные мысли не дают мне уснуть сегодня ночью. Или, может быть, это потому, что я сплю все ночи и дремлю днями с тех пор, как мы пришли в эту церковь.
Какова бы ни была причина, я не могу заснуть даже после того, как тело Эйдана расслабляется у меня за спиной. Его дыхание такое ровное, что я думаю, он спит, поэтому вздрагиваю, когда он спрашивает в тишине:
— Что тебя беспокоит, милая?
— Ничего.
— Почему ты мне врешь? Ты действительно думаешь, что я не могу распознать, когда ты говоришь мне неправду?
Я размышляю над этим вопросом. Это нервирует. То, что он может видеть, лгу я или нет.
— Я не то чтобы обеспокоена, — объясняю я. — Просто отвлечена.
— На что?
На него. Но признавать это слишком рискованно.
— На все. Я застряла здесь с тобой. Больше не чувствую, что ты враг.
— Ты была счастливее, когда ненавидела меня?
— Нет. Но это казалось… — я сглатываю. — Безопаснее.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Думаю… Я продолжаю думать, что сопротивлялся тебе так сильно, потому что для меня так тоже было безопаснее.
— Почему?
Он отвечает не сразу. Затем, наконец, бормочет:
— Установить эмоциональную связь гораздо сложнее — гораздо опаснее — чем видеть в ком-то врага. Сопереживание делает уязвимыми и нас, и другого человека.
Я облизываю губы. Чувствую себя немного неуверенно, поэтому снова прижимаюсь к нему.
Он продолжает:
— Особенно когда — как мы с тобой — ты так долго пытаешься избежать этого.
— Да. Я думаю, мы в чем-то похожи.
Эйдан убегал от своего прошлого и своей боли так же усердно, как и я. Пока, наконец, здесь, на этой горе, здесь, в этой церкви, нас обоих не заставили остановиться.
— Мы похожи. Во многих отношениях, — он кладет свою голову мне на плечо, как будто нежно утыкается носом в мои волосы. — Но в других отношениях мы совсем разные.
— В каких отношениях?
— Ты никогда не переставала быть хорошим человеком, пока бежала.
— Ты не…
— Ты серьезно споришь со мной по этому поводу? Ты прекрасно знаешь, с какими людьми я работал, в том числе и с теми, кто причинил тебе больше всего боли.
— Но это было раньше. В последнее время ты этого не делаешь. И я последняя, кто стал бы осуждать кого-то за то, что он делает все необходимое, когда его загоняют в угол. Инстинкт самосохранения иногда… иногда ломает нас.
— Может быть. Но тебя он не сломил полностью. Не так, как сломил меня.
Мне не нравится горечь в его тоне, но я понятия не имею, как с этим спорить. Эйдан говорит чистую правду. Он сделал много такого, чего не должен был делать, потому что старался ни о чем не заботиться.
Возможно, сейчас я понимаю его, сочувствую ему, но это ничего не меняет.
— Я не знаю, — бормочу я наконец. — В этом трудно разобраться. Но я не думаю, что… как я уже говорила тебе раньше, я всегда знала, что в тебе есть нечто большее, чем бессердечный человек, которым ты пытаешься быть.
— Я надеюсь на это, — говорит он почти шепотом.
Слова повисают в тишине и почти полной темноте. Они поднимаются к сводчатому потолку этого святилища и вибрируют там.
Мы долго лежим вместе в тишине.
Он спит не больше, чем я, когда я, наконец, говорю:
— Странно вот так спать в церкви.
— Да, это так.
— Твоя семья воспитывала тебя в религиозности?
— Нет, — легко отвечает он, и напряженность, которая была до этого, сменяется уютной безмятежностью. — Мои родители совсем не были набожными. Они верили в то, что нужно получать удовольствие от жизни и зарабатывать деньги.