Интересно, знает ли он вообще, живы ли они сейчас — умерли ли они до Падения или бежали из Англии до удара астероида — но я не хочу портить нам настроение этим вопросом. Вместо этого я спрашиваю:
— Ты был близок с ними?
— Довольно близок. Я любил их и никогда не сомневался, что они любят меня. Но они были в высшей степени недуховными. Мы никогда не ходили в церковь, не дискутировали над вселенскими вопросами и не размышляли о вечности, — он делает паузу. — А что насчет тебя?
— Мы относительно регулярно ходили в церковь. Мои родители были христианами, но не такими набожными, как некоторые из наших друзей. Я выросла, веря в Бога. Я верила, что Иисус умер, чтобы спасти меня.
— А теперь?
Я пожимаю плечами и борюсь с желанием съежиться.
— Ну, теперь я уже не уверена во всем этом.
— Может, и не уверена. Но, возможно, эта вера все равно сформировала тебя.
— Что ты имеешь в виду? — я так удивлена этим комментарием, что оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него через плечо.
Он спокойно смотрит мне в глаза.
— Ты веришь в то, что надо поступать правильно, независимо от того, какую сильную боль причинил тебе мир. Ты веришь в самопожертвование ради людей, которых любишь.
Я оборачиваюсь и хмуро смотрю на пустое пространство перед собой.
— А ты нет?
— Я много размышлял над этим вопросом и думаю, что мой ответ — «нет».
— Ты спас мне жизнь на горе.
— Я знаю, что это так. Но ты тоже помогла мне. И я всегда хочу отдавать свои долги. Но для меня никогда не было никакой погони за безнадежными случаями. Никаких попыток пробить кирпичную стену. Я не уверен, что это в моих силах… принести себя в жертву.
Он предельно честен. Пугающе честен.
Я не знаю, как на это ответить, но я хочу. Я хочу утешить его, потому что его саморефлексия явно причиняет ему боль.
— Я не уверена, что кто-то действительно знает о себе такие вещи. Пока не наступит момент, когда им придется принимать решение. Но самопожертвование не происходит в вакууме. Это делается только из любви.
Он отодвигается от меня. Делает странный, прерывистый вдох.
— И ты, черт возьми, прекрасно знаешь, что способен на это чувство, — добавляю я.
Мне кажется, что он улыбается почти пронзительно.
— Да. Может, ты и права.
Мы больше не разговариваем, и в конце концов я засыпаю.
***
На следующее утро Эйдан хочет сам подняться на гору и забрать вино с горнолыжного курорта.
Я категорически протестую.
Моей ноге намного лучше, но она еще не полностью зажила. Мне все еще больно при ходьбе, хотя сейчас это уже терпимо. Если он куда-то собирается, то я иду с ним.
— Не будь иррациональной, милая, — он выходил на улицу, чтобы узнать погоду и посмотреть на старую дорогу. Его волосы растрепаны ветром, а лицо раскраснелось от холода и ветра. — На земле все еще лежит снег. Идти можно, но хватит одного падения, чтобы ты снова повредила ногу.
— Я могу быть осторожной.
— Да, но зачем тебе рисковать? Я могу добраться туда и обратно всего за несколько часов. И потом мы сможем уйти завтра, после еще одного дня оттепели.
— Если ты сможешь сделать это за несколько часов, то и я смогу сделать это за чуть более долгое время.
Теперь он хмуро смотрит на меня, явно раздраженный моим упрямством.
— Но зачем тебе это делать?
— Потому что это не только моя работа, но и твоя.
— Можешь забрать вино. Мне на него уже наплевать. Но ты получила травму, и для тебя безопаснее остаться здесь.
Я сидела на кровати, когда мы начали этот разговор, но теперь встаю, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.
— Ты уже достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать, что я не принимаю решения, исходя исключительно из безопасности.
Он потирает губы и подбородок, глядя в сторону, как будто размышляет.
— В условиях необходимости — конечно. Но не в такой ситуации. Почему так важно, кто из нас достанет это гребаное вино?
Я смотрю на него, раздираемая раздражением, замешательством и тем же нервным возбуждением, которое испытываю уже несколько дней.
Он пристально смотрит на меня, и его тело внезапно напрягается. Он делает шаг назад.
— Ты же не думаешь, что я возьму вино и отправлюсь обратно в лагерь, оставив тебя здесь одну. Ты же не можешь серьезно так думать. Ведь нет?
По правде говоря, эта идея ни разу не приходила мне в голову. Ни разу. Но осознание этого настолько сбивает с толку, настолько смущает, что я не могу признаться в этом. Даже самой себе.