Я должна ответить на это. Я должна. Но я все еще слишком напугана и сбита с толку, чтобы выразить что-то похожее на то, что он сказал мне.
Поэтому мне удается выдавить:
— Я была напугана. Испугалась, что ты пострадал. Я бы не смогла с этим жить.
Маска на его лице на мгновение трескается. Затем он протягивает руку, чтобы обнять меня — быстро и так крепко, что я едва могу дышать.
Затем он отстраняется, берет мое лицо в ладони и целует меня. Его губы холодные, сухие и жаждущие. Я поднимаю руку, чтобы слегка коснуться его подбородка.
Когда мы отстраняемся, мы оба улыбаемся. Он снова кладет руку мне на спину, и мы продолжаем идти по направлению к церкви.
Мы уже внутри, когда он снимает с плеч лямки рюкзака, чтобы поставить его на землю, и говорит:
— Ты даже не спросила, добыл ли я вино.
— Ну, я подумала, что добыл. Рюкзак выглядит полным.
— Так и есть, — он расстегивает молнию и показывает мне, что внутри.
— Ого. Сколько у тебя всего?
— Одиннадцать. Это все, что было легко достать. Агата просила только восемь, так что нам останется три.
— Отлично, — пока мы разговариваем, я снимаю свои заснеженные ботинки, куртку, шапку и перчатки. — Вино должно быть нарасхват, поскольку в последнее время его так трудно достать.
— Да, — он морщится, снимая куртку с плеч.
— Что такое?
— Ничего. Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду то, что ты вздрогнул, как будто что-то ушиб. Ты пострадал?
— Нет, — несмотря на свои слова, он двигается осторожно, сбрасывая куртку на пол, а затем наклоняется, чтобы расшнуровать и снять ботинки.
— Эйдан?
— Я получил несколько синяков, когда передвигал обломки. Ничего серьезного, — его тон деланно беззаботный, но я ему не верю.
Он напряжен, следит за тем, как двигается.
Вряд ли он хорошо отреагирует на то, что я потребую отчета о травмах, которые, по его словам, незначительны, поэтому я не переспрашиваю его. Я просто внимательно наблюдаю, как он снимает мокрые перчатки, носки и шарф, который он намотал на шею.
Когда он снимает с себя толстовку, оставляя только светло-серую футболку и джинсы, я резко втягиваю воздух.
— У тебя идет кровь!
Он опускает взгляд на свой бок.
— Это всего лишь царапина.
— Царапина? Черт возьми, Эйдан. Ты весь побитый.
— В этом нет ничего необычного, — он выглядит прежде всего нетерпеливым, как будто не хочет тратить время на беспокойство о своем собственном состоянии.
— Может, и нет, но нелепо игнорировать тот факт, что у тебя идет кровь. Могу я хотя бы позаботиться о ране?
— Если это поможет тебе перестать хлопотать, то да.
Теперь он меня раздражает. Мне не понравилось, что он охарактеризовал мое поведение как хлопотание. Все те нежные, сильные, нервозные чувства, которые переполняли меня ранее, все еще здесь, но они замаскированы слоем раздражения.
Раздражение намного безопаснее, поэтому я поддаюсь ему.
— Из всех глупых, упрямых мачо… Что, если в этот порез попадет инфекция? Что ты тогда будешь делать? Люди умирали и от меньшего.
— Я в курсе, — бормочет Эйдан. Он стоит совершенно неподвижно в своих джинсах и футболке. Что-то в нем ощущается почти раненым, но не в физическом плане.
Мое раздражение смягчается.
— Твои джинсы промокли. Ты никогда не согреешься, если не снимешь их.
— Я знаю.
— Я отвернусь, если ты этого хочешь.
— Меня это не смущает, милая.
— Тогда в чем дело? Почему ты не двигаешься?
Он, наконец, встречается со мной взглядом. Иронично пожимает плечами.
— Я даже не знаю. Наверное, я не привык, чтобы кто-то заботился обо мне.
Я издаю сдавленный звук. У меня что-то сжимается в груди, в сердце, и я чувствую, что это привязывает меня к нему. Соединяет нас.
— Мне знакомо это чувство. Но все же. Снимай джинсы, или я сниму их с тебя сама.
Это забавляет Эйдана настолько, что он выходит из оцепенения. Он осторожно стягивает мокрые джинсы, и его дыхание пару раз срывается, когда он делает неверное движение.
Он остается в линялых боксерах и футболке. Он тихо смотрит на меня.
Подавив очередной прилив нежности, я указываю на дровяную печь.
— Постарайся согреться. Я пополнила свои запасы средств первой помощи, когда была в лагере, так что у меня есть кое-что, что может пригодиться.
Он не отвечает, но делает, как я говорю, и садится в изголовье своей импровизированной постели, поближе к огню. Я подхожу, достав бинты, марлю и даже немного антибактериальной мази.
Я опускаюсь на колени рядом с ним. Промываю и обрабатываю большой порез у него на боку. Затем осматриваю остальные части тела и перевязываю еще пару мелких порезов.