Порабощенная скорбью, Изольда словно застыла на перекрестке между двумя мирами: тем, что она на время покинула, и другим, пока неведомым. Голоса не оставляли ее, нашептывая, что, сделав еще шаг, она обретет тех, кого любила на залитых солнцем лугах. Там будет Анатоль, омытый теплым радостным светом. Бояться нечего. В минуты, представлявшиеся ей благодатью, она жаждала умереть. Быть снова с ним. Но дух ребенка, стремившегося родиться на свет, был сильнее.
В тусклый тихий день, ничем не отличавшийся от многих таких же до и после него, Изольда начала ощущать свое хрупкое тело. Сначала чувствительность вернулась к пальцам. Ощущение было столь неуловимым, что его легко было перепутать с чем-то другим. С автоматическим, а не сознательным откликом. Словно мурашки собрались в кончиках пальцев и под длинными овальными ногтями. Потом дернулась под одеялом бледная ступня. Потом закололо кожу в основании шеи.
Она шевельнула рукой, и рука ее послушалась.
Изольда услышала звук. Не вечно преследовавший ее неумолчный шепот, а обычный домашний звук: ножки кресла проскребли по полу. Впервые за месяцы этот звук не был искажен, преувеличен или подавлен временем и светом, а непосредственно проник в сознание.
Она почувствовала, как над ней кто-то склонился, теплое дыхание коснулась лица.
— Мадама?
Веки дрогнули и открылись. Она услышала вздох, торопливые шаги, звук распахнувшейся двери, крики в коридоре, разлетевшиеся по всему дому, все громче и увереннее:
— Мадомазела Леони! Мадама очнулась!
Изольда моргнула от яркого света. Снова шум, затем прикосновение холодных пальцев к руке. Она медленно повернула голову и увидела над собой участливое лицо своей молодой племянницы.
— Леони?
Холодные пальцы сжали ее руку.
— Я здесь.
— Леони… — Голос Изольды прервался. — Анатоль, он…
Изольда выздоравливала медленно. Она ходила, подносила вилку ко рту, спала, но силы то и дело покидали ее, а в ее серых глазах погас свет. От горя она стала сама не своя. Любая мысль, ощущение, вид и запах задевали струны горестных воспоминаний.
По вечерам она чаще всего сидела с Леони в гостиной, говорила об Анатоле, а ее тонкие белые пальцы лежали на растущем животе. Леони привелось услышать всю историю их любви, от мгновения первой встречи к решению не упускать счастья, к похоронам, разыгранным на монмартрском кладбище, до радостного мгновения их тайного венчания в Каркассоне под крылом великой бури.
Но сколько бы раз ни пересказывала Изольда эту историю, конец всегда был один. «Когда-то давным-давно…» — сказка о любви, лишенная счастливого конца.
Зима наконец прошла. Снег таял, хотя в феврале заморозки по утрам еще покрывали землю белым инеем.
В Домейн-де-ла-Кад Леони и Изольда, скованные вместе горем потери, следили за тенями на лужайке. Их редко навещали гости, кроме Одрика Бальярда и мадам Боске, которая, хоть и лишилась наследства Жюля Ласкомба, оказалась великодушной подругой и доброй соседкой.
Мсье Бальярд временами доставлял новости об охоте полиции на Виктора Константа, который скрылся из отеля «Рейн» под покровом темноты в ночь на 31 октября, после чего его больше не видели во Франции.
Полиция расспрашивала о нем на различных термальных курортах и в психиатрических больницах, специализирующихся на лечении его болезни, но все безуспешно. Была сделана попытка наложить арест на его огромный счет в банке. За его голову назначили награду. Но все впустую.
25 марта — по неудачному совпадению в годовщину фальшивых похорон Изольды на монмартрском кладбище — Леони получила официальное письмо от инспектора Торона. Тот сообщал, что, поскольку они считают, что Констант покинул страну, бежав через границу в Андорру или Испанию, они прекращают розыск. Он заверял, что в случае если беглец вернется во Францию, то будет немедленно арестован и гильотинирован, и выражал надежду, что мадам и мадемуазель Верньер могут не опасаться в дальнейшем какого-либо беспокойства со стороны Константа.
В конце марта, когда непогода на несколько дней заперла их в четырех стенах, Леони нашла в себе силы взяться за перо, чтобы написать старому другу и соседу Анатоля Ашилю Дебюсси. Она знала, что тот сменил имя на Клод Дебюсси, но ей было привычнее называть его по-старому.
Переписка заполнила пустоту ее одинокой жизни и, что было важнее, пустоту в разбитом сердце, как бы протянув ниточку к Анатолю.