Вечером, лежа под брезентом, Тихонов вдруг зашептал на ухо Виктору:
— Давай вылезем, поговорим.
Они перебрались по борту в другой конец платформы. Эшелон стоял у «очередного телеграфного столба». Было тихо и лунно.
— Ты на меня не в обиде? Не со зла я оборвал тебя и стихами попрекнул. Стихи я, между прочим, и сам сочиняю. Послушаешь?
— Пожалуйста, — все еще недоумевая, согласился Виктор.
— А ты сам — ничего?
— Я — нет.
— Прискорбно, — посочувствовал Тихонов. — Поэзия очень помогает. — Он откашлялся. — Ну, так я начну. Только Богаткину ни-ни! Пробовал раз. — Тихонов обиженно засопел. — «Лучше мотор выучи», — сказал Богаткин. Так я почитаю?
Еще раз откашлялся и начал:
Виктор ждал продолжения, но его не последовало.
— Ну, как?
— Хорошо, — щедро оценил Виктор. Ему и на самом деле стихи показались хорошими, они созвучны были его собственным мыслям и чувствам.
— Хорошо? — обрадовался Тихонов. — А здорово я слова Чапаева вставил? Помнишь, в кино, когда он Петьке с Анкой говорил про будущую жизнь? Теперь другое стихотворение, лирическое:
Ну, как?
— Тоже хорошо. Короткие только.
— Хорошо?! А Богаткин, понимаешь!.. А что коротко, это специально! Во-первых, сочинять недолго. Во-вторых, можно без бумаги, запомнить легко. Верно?
Виктор слушал и думал о том, что, кроме отца с матерью, его никто не провожал на войну. И то лишь до трамвая: в городе объявили комендантский час.
— У вас в Челябинске девушка?
— С чего ты взял? — вытаращился Тихонов.
— По стихам.
Тихонов приглушенно засмеялся.
— Чудило! Это ж по вдохновению! — И торопливо напомнил: — Только Богаткину ни-ни!
— Не скажет, не бойся, — раздалось вдруг за спиной. В открытом люке виднелась голова Богаткина. Люк тотчас захлопнулся, но Тихонов поднял крышку. В машине горел свет. Богаткин что-то писал.
— Подъедать будешь?
— Зачем? Я твои стихи домой пошлю. «Жизнь пойдет — лучшей жизни не надо! Умирать не захочет никто!»
Тихонов успокоился, к нему возвратился обычный тон.
— А долдонишь, что умрешь.
— Точненько, — спокойно подтвердил Богаткин.
— Зачем тогда письмо?
— Письмо. То жене, детям. Для них жизнь замечательная будет. После войны, конечно. Это точненько. И что «уничтожим мы скоро всех гадов» — тоже.
— Как же «мы», когда тебя убьют? — зацепился Тихонов.
— Меня убьют, так вы останетесь, другие. Между прочим, — обратился к Виктору, — командир же сказал: Виктор — победитель.
— Бессмертный, — уточнил Тихонов. Шутя ли, всерьез — определить было трудно.
— Никита — тоже победитель, — заметил Виктор.
— Ну да! — Тихонов обрадовался несказанно: ведь его звали Никитой.
— И Георгий перевод имеет? — осторожно спросил Богаткин.
Виктор постарался вспомнить:
— Георгий — земледелец.
— Земледелец? — недоверчиво переспросил Богаткин, но сразу поверил. — Точненько. Тракторист и есть земледелец. Скажи пожалуйста! Земледелец… — Он помолчал и заговорил на излюбленную тему: — Выходит, в землю мне и возвращаться.
— И чего ты все каркаешь? — в сердцах упрекнул Тихонов.
— Я не каркаю, товарищ Никита-победитель. Я официальное заявление делаю: третью машину получите без меня. Предупреждаю.
Виктор в душе осуждал Богаткина, но в разговор вмешиваться не осмелился. Что он знал о войне? Его первая атака, первая радиосвязь в бою, первая очередь из танкового пулемета по настоящей цели — все это было еще впереди.
Дорога на вокзал в трамвае с синими лампочками, дорога на Урал с первым назначением, дорога на фронт в сборном эшелоне были дорогами на войну. Самой дороге войны еще только предстояло начаться. Но вступал на нее Виктор не в одиночку — в братском экипаже. Потом, на войне, не раз убеждался, что взаимоотношения танкистов и не могут быть иными: все четверо, от механика-водителя до командира, ели из одного котла, прикрывались одной броней, сражались одним и тем же оружием. Экипаж жил одной жизнью и в любом бою мог умереть одной смертью. Братство было кровным.
Но при всем этом старший лейтенант Ивлев всегда оставался командиром.