Краснов смущенно поблагодарил.
— Разрешите идти?
— Идите, — тихо сказал Краснов. Скрипнула дверь, затихли шаги солдата, а он все еще стоял с шинелью в руках и смотрел на пятно под вешалкой.
Он медленно шагал домой, всецело поглощенный тягостными мыслями, и, услышав свою фамилию, не сразу понял, что его окликают.
— Краснов! — позвал кто-то. — Краснов!
В раскрытых дверях штаба полка стоял командир первой батареи капитан Панюгин, сменивший на дежурстве Стрельцова.
«Полковник вызывает», — мгновенно решил Краснов и подошел к дверям.
— Минут двадцать высматриваю, — сообщил Панюгин таким спокойным голосом, что трудно было поверить, что он действительно кого-то ждал и высматривал.
— У нас комсомольское собрание было, — почему-то оправдываясь, сказал Краснов.
— Прибыл новый начальник штаба в дивизион, — продолжал свое Панюгин. — Надо его устроить на ночь. У вас там не найдется места?
Сейчас Краснову хотелось побыть одному, но и отказать неудобно.
— Пожалуйста, — покорно согласился он, пригнув голову, будто подставляя плечи для очередной тяжелой ноши.
— Вот и хорошо, — равнодушно сказал Панюгин и ушел. Возвратился с высоким плечистым майором.
— Фролов, — густым баритоном представился майор и протянул руку. Он повернулся к капитану Панюгину: — Зря вы это затеяли. В казарме переночевал бы.
— Нет, нет, — Краснову стало неловко от своей неприветливости. — Ничуть не стесните. Наоборот…
— Наоборот? — улыбнулся майор. — Вдвоем просторнее? Ну раз так, пойдемте. Спасибо, капитан, извините за беспокойство.
Легко подхватив свой чемодан, он широко зашагал рядом с Красновым.
В доме еще не спали. Все окна ярко светились. Это удивило Краснова. Хозяин Иван Силантьевич, или, как его называли, дед Иван, обычно укладывался не позже десяти часов. Кроме того, он терпеть не мог, когда во всех комнатах одновременно светились лампочки. «Нечего зря уголь жечь», — недовольно бурчал дед Иван и щелкал выключателем.
Пятидворовка освещалась от небольшой теплоэлектростанции. Работала она до часу ночи. Топливом служил привозной уголь, и электроэнергия обходилась дорого. Так что жесткая экономия, насаждавшаяся в доме скуповатым хозяином, имела известные основания.
Краснов повернул щеколду и распахнул дверь.
— Что так поздно? — От деда Ивана пахло вином и нафталином. — А к нам Наденька приехала!
Внучка хозяев училась в Москве, лейтенант занимал ее комнату.
За праздничным столом сидела незнакомая девушка.
— К нашему столу! — пригласила хозяйка.
Офицеры поблагодарили, но отказались.
— Грех это, — сразу нахмурился дед Иван. — Обидите вы нас.
Пришлось принять приглашение. Умывшись, Краснов и Фролов присоединились к семейной компании.
— Перво-наперво — штрафную! — дед Иван поставил перед гостями высокие стопки. — «Столичная»! — он показал бутылку с красивой этикеткой. — Из самой Москвы! Или, может, не пьете? — И хитро засмеялся.
— Извините, но… — майор Фролов развел руками и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, открытая.
— Ну, тогда нашей, домашней! — дед Иван наполнил рюмку густой наливкой. — Удивление одно! — Дед Иван был навеселе и потому особенно разговорчив. — Фронтовик — и не пьет. Прошу — за приезд внучки! Э, да и я с вами! — Он налил себе водки: — Ваше здоровье!
Мужчины выпили. Краснов съел два кружочка соленого огурца и отложил вилку.
— Не дело, не дело! — зашумел на него дед Иван.
Но Краснов почему-то не мог есть, хотя не обедал и не ужинал. Ему вдруг захотелось курить. Он потянулся к портсигару майора.
— Разрешите?
— Пожалуйста, но только Иван Силантьевич прав: нужно закусить.
Краснов только поморщился и неумело задымил папиросой.
Девушка с интересом присматривалась к майору. Краснов заметил это, и ему стало неприятно. Отчего — и сам не знал.
Дед Иван снова наполнил рюмки, но теперь уже всем.
— За наше знакомство, — предложила Надя, и Краснов решил, что это целиком относится только к майору. Он залпом осушил вторую стопку и еще сильнее зачадил папиросой.
— Не ешь? — снова подметил дед Иван. — Оно, может, и так. Я в молодости тоже, когда выпивал, рукавом закусывал.
Он рассмеялся. И Краснову стало смешно. Хмель туманом заволакивал все горести и обиды; с каждой минутой они становились все больше неясными. Краснов заговорил и не узнал своего голоса: он звучал где-то далеко и незнакомо.