Он уже не чувствовал той противной тяжести в теле, которая сковывала и мучила его. Головная боль давала о себе знать, но лоб теперь не болел; боль замирала где-то в затылке. И как бы для того чтобы увериться в этом, он приложил пальцы к прохладному виску.
«Что вчера было? Как теперь? Что делать? Уехать. Да-да, только уехать! Оставаться здесь немыслимо. И думать об этом нечего. Все решено».
Краснов обошел разлившуюся на полдороги лужу, по деревянному мосточку перешел на другую сторону улицы и, осторожно держась за мокрый серый забор, выбрался на укатанный край дороги.
«Надо же, измазал руки», — подумал, разглядывая ладони, испачканные серо-зеленой трухой. Он остановился, потер руки, стараясь стряхнуть грязь.
Впереди уже виднелись розовая гладь моря и остров, похожий на затонувшего верблюда. Остров казался совсем близким. Он знал — это только кажется, туда около десяти километров.
Вот сейчас, через сто метров, за обломками разбросанных скал и камней будет выброшенная морем золотая песчаная серьга. Краснов часто любовался этой полоской песчаного берега, полукольцом охватившей залив. Все здесь было для него привычно и знакомо.
Когда он успел здесь ко всему привыкнуть? Нет, это оттого, что надо уезжать. Вот он уедет и будет привыкать в другом месте. Жалеть не о чем. Что хорошего он тут оставил? «Ничего, кроме неприятностей», — убеждал себя Краснов.
Он еще раз взглянул на перепачканные руки и вяло подумал: «Грязные. И сапоги помыть надо».
Спотыкаясь об острые камни, Краснов шел к морю, не спуская глаз с горбатого острова, будто он и был целью прогулки, но до берега не дошел.
Внимание привлекло веселое журчание. Небольшие ручейки, сплетаясь, бойко скользили по отполированному руслу, сверкающими маленькими бурунами обволакивали валуны, расчесанной прядью ниспадали с каменистого обрыва, пенились и снова заплетались.
Краснов подставил ладонь под звенящую струю и с удовольствием ощутил колющий холодок. Присев на корточки и черпая руками ледяную родниковую воду, долго пил маленькими короткими глотками, пока не заныли зубы, потом побрызгал себе в лицо. Соблазнившись, снял китель, нагнулся и затаив дыхание плеснул на себя водой. Тело покраснело и покрылось мелкими пупырышками, мокрые пряди прилипли к вискам. Краснов почувствовал, что зябнет на ветру. Кое-как вытерся платком, торопливо оделся и, широко размахивая руками, с силой похлопал себя по плечам. Затем, наскоро вымыв сапоги, направился к казарме. По дороге он зачем-то подобрал несколько красивых розовых камешков, похожих на птичьи яйца, и сунул их в карман.
До подъема оставалось около часа. Увидев офицера, дежурный вскочил со стула и приглушенным голосом отрапортовал. Он смотрел прямо в лицо лейтенанту, и тому казалось, что дежурный знает или по крайней мере догадывается о его состоянии. Отвечая, Краснов отвернул голову в сторону, боясь дохнуть водочным перегаром. Возможно, его и не было уже, но Краснов боялся.
Он быстро прошел в канцелярию и плотно закрыл за собой дверь. «Ох как нехорошо, как нехорошо! Стыдно людям в глаза смотреть». Нет, это решено, он уедет. А квартиру нужно сменить сегодня же.
Послышался знакомый голос. Краснов торопливо застегнул китель. Вошел капитан Стрельцов. Они поздоровались: Краснов — виновато, Стрельцов — радушно. После лагерного учения отношение командира батареи заметно улучшилось.
Капитан сам отдавался службе целиком и требовал этого от своих подчиненных. Командир взвода управления старший лейтенант Ярцев увлекался спортом, участвовал во всех соревнованиях на личное первенство и потому часто подолгу отсутствовал. Лейтенант Краснов почти ежедневно находился с солдатами от подъема до отбоя, что не могло не радовать Стрельцова.
Вчерашний эпизод он расценил не только как неприятность, но и как свидетельство того, что лейтенант болеет за честь батареи.
— Подъем пришел проверить? Молодчина. Служба прежде всего. Это мой закон, — сказал довольный Стрельцов и подал руку. — Почему не заходишь? Невесту нашел?
— Да нет, — смутился Краснов.
— Что на собрании было?
Краснов коротко рассказал о вчерашнем комсомольском собрании.
— Да, — нахмурился Стрельцов. Припухшие веки почти закрыли серые глаза. На переносице резко обозначилась глубокая вертикальная складка. — С Рябовым нужно что-нибудь придумать. За Джутанбаева я не беспокоюсь, подтянется. А этот — художник, поэт!