— Рябов стихи пишет?
— Поэтическая натура. Говорят, есть неплохие. И все какой-то Наде посвящены. А ты отчего покраснел?
— Да нет, — поспешно ответил Краснов и покраснел еще больше.
Стрельцов рассмеялся:
— Смешной ты! Чуть что — краснеешь, как девушка.
Краснов промолчал.
— Я когда-то учился с одним пареньком, Мишкой Левакиным… — Стрельцов был явно в хорошем настроении.
— Разрешите?
В дверях выросла грубо, но прочно сбитая фигура старшины Нестерова. Лицо его, как обычно, выражало недовольство. Для Краснова старшина, пожалуй, был самым непонятным человеком в батарее. Нестеров служил в полку, кажется, со дня его основания. Стрельцова он знал еще лейтенантом, Родионова — майором.
— Входи, старшина. Здравствуй. На подъем? Садись, время еще есть. — Стрельцов опять обернулся к Краснову: — Вызовет учитель Мишку, выйдет он к доске — красный как рак вареный. Ух и краснел! А врать любил, сил нет.
— Врал и краснел? — скупо улыбнулся Нестеров и осторожно скосил глаза на лейтенанта.
— Нет! В том-то и дело: когда врал, никогда не краснел.
Краснову вдруг почудился скрытый намек на вчерашние занятия. Он опустил глаза.
— А Кислякова помните, товарищ капитан?
— Борю Кислякова? Ну как же! — обрадованно воскликнул Стрельцов. — Вот этот уж врал так врал!
Казалось, что командир батареи и старшина сговорились подвергнуть Краснова утонченной пытке: называя чужие имена, высмеять его самого.
— Врал он классически, даже сам иногда верил своим выдумкам.
— Верил, — убежденно подтвердил старшина. — Помните, как его ранило?
— Еще бы! Молодчиной себя показал. Орден Ленина ему дали.
— Красное Знамя.
— Да, верно, Красное Знамя. Отличился он тогда: подпустил танк метров на пятнадцать и ахнул гранату под гусеницу. Немецкие танки к НП прорвались, — пояснил Стрельцов. — Было дело!
— Дали им жару, — сказал Нестеров. — Я тогда со старшим лейтенантом Кисляковым находился. Мы с Евлампиевым, санинструктором нашим, его на носилках и вынесли. Помню, укрыли в кювете, по другую сторону автострады. Евлампиев перевязку делает, а старший лейтенант, с горячки видно, говорит, говорит…
— Жив он сейчас? — спросил Стрельцов, помолчав.
— Должно быть, — вздохнул старшина. — Он ведь, уже раненный, гранату бросил.
Наступила пауза. Краснов сосредоточенно рассматривал носки своих сапог.
Стрельцов взглянул на часы и схватился с места:
— Чуть не прозевали! Пошли.
Краснов облегченно вздохнул: «Кончилось». Но на душе легче не стало.
Дежурный по батарее шел им навстречу. Между рядами кроватей стояли сержанты.
— Подымайте, — приказал капитан, и Краснов удивился: так преобразилось лицо командира батареи. От веселого благодушия не осталось и следа.
— Слушаюсь, — вполголоса сказал дежурный и громко, задорно выкрикнул: — Подъем!
— Подъем! — подхватили сержанты. — Выходи строиться!
Заскрипели пружины, затопали ноги. Солдаты, голые до пояса, выбегали на физзарядку.
Краснов досадливо поморщился: Рябов, наклонившись, все еще сидел на табурете.
— В чем дело?
— Не на ту ногу обул, — ответил с натугой, стаскивая сапог.
Подскочил Стрельцов. Властно, резко закричал:
— Почему долго копаетесь? Два наряда вне очереди!
— Слушаюсь, — сумрачно проговорил солдат и уже не спеша продолжал одеваться.
— Живее! — повысил голос Краснов.
— Теперь все равно, — пробурчал Рябов. — Уже получил.
— Живее! — повторил Краснов, осуждая в душе поспешность командира батареи.
Завтракать Краснов не пошел. Стрельцов не выразил никакого удивления: «Бывает». И отправился в столовую один.
Перед началом занятий пришел старший лейтенант Ярцев.
— Привет! Ты куда удрал вчера? — Не дав ответить, замахал перед лицом серым листочком: — Видел? Держи плащ-накидку. Специально к Мошкареву ходил. Я же говорил: главное — подход!
Ярцев засмеялся, довольный собой, и сунул в руку Краснова накладную.
— Я не нуждаюсь в опекунах, — сдерживая внезапно нахлынувшую ярость, сказал Краснов.
— Ты что? — опушенные густыми ресницами глаза старшего лейтенанта округлились, с лица медленно сползала улыбка.
— Да-да! Не нуждаюсь. Ни в опекунах, ни в денщиках! И — не позволю! — Он задохнулся, швырнул накладную на стол и круто отвернулся к окну.
— Ты что? — испугался Ярцев, все больше бледнея. — Ты что? — повторил он шепотом. — Вот она, благодарность человеческая, — выговорил с обидой и, не дождавшись ответа, покинул канцелярию.