Краснов рассмеялся, улыбнулся и Рябов.
Старшина выдержал паузу:
— Вот и нашего Рябова поменьше бы в клубе держали, больше бы толку было! Совсем не умеет стрелять! И как не совестно ему отличников рисовать, а самому в хвосте плестись?
Рябов сник и опустил голову.
— В бою, брат, кисточкой много не сделаешь! Раз ты солдат, то первое твое дело — карабин, а не краски!
— Сами посылаете, — тихо возразил Рябов, не поднимая головы.
— Была бы моя воля, я бы тебя в клуб на пушечный выстрел не пустил! Художник мне нашелся. Репин-Шишкин! Ты мне на стрельбище свое художество покажи!
После этого разговора Рябов наотрез отказался ходить в свою студию. Начальник клуба пожаловался майору Лукьянову. Тот позвонил в батарею, у телефона оказался Краснов. «Вы мне и нужны», — сказал майор и пригласил зайти.
«Расскажите мне все о Рябове». К сожалению, Краснов не очень много знал о нем. Да и как узнать, если солдат на привилегированном положении?
«Это не оправдание, — жестко произнес Лукьянов. — Солдат — прежде всего солдат. В этом старшина прав. Но и талант глушить не дело. Ведь кроме пользы для полка надо и о человеке думать!»
«Как же мне быть?» — спросил Краснов.
Лукьянов опять улыбнулся своей мягкой и доброй улыбкой.
«Как? Знал бы, один за всех командиров управлялся бы… Сами ключик ищите!»
Никак этот ключик не отыскивался. Рябов держал себя теперь обособленно, сторонился товарищей, приказания выполнял, но без всякой охоты. Стрелял он по-прежнему неважно, хотя занимались с ним немало.
Краснов пытался поговорить по душам еще раза два, но, кроме односложных ответов, из солдата ничего нельзя было вытянуть.
В тот день, когда Рябов не захотел помочь ефрейтору Фиалкину, лейтенант Краснов, по обыкновению, задержался в казарме до сигнала отбоя. Пора было уходить. Он посидел еще немного, просмотрел конспект завтрашнего занятия, затем не спеша оделся и, прежде чем покинуть казарму, осторожно ступая на носках, обошел ряды солдатских кроватей.
Солдаты спали.
Лицо Савичева выражало спокойствие, уверенность человека, добросовестно потрудившегося днем. Руки Синюкова шарили по одеялу, словно он жестикулировал. Ваганов блаженно улыбался. Джутанбаев разметался во сне, одеяло сползло на пол. Краснов укрыл его, подоткнул края одеяла под матрац. Почувствовав на себе чей-то взгляд, оглянулся и встретился глазами с Рябовым.
— Почему не спите? — шепотом спросил Краснов, смутившись, будто застигнутый на месте преступления.
— Не знаю, — так же шепотом прозвучал ответ.
Уже проходя мимо дневального, оглянулся. Солдат смотрел вслед. Краснов махнул рукой: «Спите».
Но Рябов еще не скоро уснул. Вспомнилась мать, укрывавшая его по ночам. Забота лейтенанта напомнила… При чем тут лейтенант? Просто Рябов тосковал по матери, и все напоминало ему родной дом.
Рябов думал о матери с такой теплотой, что, если бы она могла догадаться об этой невысказанной сыновней любви, прилетела бы, примчалась, приласкала своего Олежку. Отец любил потешаться над ними, веселил гостей шутливыми предсказаниями будущего своего сына:
«Где можно достать дорожный портативный патефон?»
И в ответ на недоуменные пожатия плечами продолжал:
«Видите ли, моему Олегу скоро в армию призываться. А солдату, известное дело, приходится и на посту стоять. Шутка ли сказать: два часа ходить в одиночестве с винтовкой на плече! Тоска заест, да и дождь может случиться. Зонтик-то у нас есть… Танюша, покажи, пожалуйста, наш зонтик!»
Мать ворчала: «Полно тебе шутить!» А Олег защищался как мог: «Зонтик может пригодиться, если моим старшиной будешь ты!»
«Ну уж нет! — горячо восставал отец и сразу становился серьезным. — Если бы ты мне попался на «Смелом», я бы тебя скоро отучил от тепличных условий! Не было на нашем корабле мичмана строже, чем Рябов!»
«Куда там как строг!» — подзадоривала мать.
Отец расправлял темно-русые усы.
«Нет, строже Рябова не было на «Смелом». Поэтому и уважали меня матросы. Строг был, но справедлив. Хочу, чтобы и Олег к такому командиру под начало попал. А ему ох как нужно пройти солдатскую школу, без зонтиков, без поцелуев!»
Да, отец был прав. Первые месяцы службы Олегу Рябову дались трудно, очень уставал и никогда не высыпался. Команда «Подъем!» была самым ненавистным словом. Постепенно он втянулся в строгий ритм армейской жизни, и служба уже не казалась такой невыносимо тяжелой.
Все шло хорошо, пока не обнаружилось, что Рябов рисует. И превратился солдат-артиллерист во внештатного художника полкового клуба.