— Довольно, Сергей. Прошу тебя.
— Мне за тебя обидно!
— Верю, но… сменим тему.
Остаток пути шли молча.
Дня через два, проверяя санитарное состояние казарменных помещений, Круглов обнаружил за оружейной пирамидой паутину. Стрельцов побагровел от стыда и тут же наложил взыскание на старшину, дежурного и обоих дневальных. Круглов увел друга в канцелярию.
— На что это похоже, Сергей? Разошелся, как старый фельдфебель! Только зуботычин недоставало. Выговор, арест, наряды вне очереди! Куда это, в самом деле, годится?
— Здесь командую я и мой приказ никто не имеет права отменить, даже полковой врач!
Иван Павлович пожал плечами:
— Я тебе как другу говорю, наконец, как коммунист коммунисту, а ты…
— Закончим этот разговор! Ваши медицинские указания будут учтены, товарищ капитан медицинской службы. В этом можете быть уверены. Остальное пускай вас не волнует. Все!
— Погоди, разговор не окончен.
— Жаловаться пойдешь к начальнику? — усмехнулся Стрельцов.
— Незачем. Сами справимся.
— Кто это «сами»?
— Партийная организация.
Стрельцов помрачнел, на скулах нервно заходили желваки.
— Ты это брось, Иван Павлович. Партбюро не имеет права обсуждать приказы командира. Не пугай, не из трусливых!
— И не думаю, — уже спокойно ответил Круглов. — Пугать не собираюсь и приказы твои критиковать не буду. А вот о стиле твоей работы, о тебе как офицере-коммунисте скажу. И предупреждаю — резко скажу!
— Ну что ж. Давай, друг, крой Стрельцова. Вот, кстати, и начальство явилось.
— Что за сыр-бор у вас? — спросил майор Фролов, здороваясь.
Иван Павлович не ответил, огорчился вконец и ушел.
— Что у вас произошло? — настойчиво переспросил Фролов.
— Проработкой грозит. Не нравится ему, видишь ли, стиль моей работы!
— В этом он прав, зря обижаешься. Ты очень изменился, Сергей. Давно хочу сказать… Изменился ты.
— Постарел?
— Нет, не то. К людям изменился. На фронте я знал тебя другим человеком. Мягче, что ли, к людям внимательнее — даже не пойму.
— Сюсюкать перестал?
— Никогда ты не сюсюкал!
— Ну, дорогими никого не называю, как наш Юзовец. Он и мне говорит: «дорогой». Но я-то знаю: ему собственный гастрит дороже всего на свете!
— Положим, это ты лишку хватил, — возразил Фролов. — Юзовец душой болеет за дивизион, вечно хлопочет, чтоб лучше было.
— Знаю, как он хлопочет, — небрежно отмахнулся Стрельцов. — Не столько стремится быть лучшим, сколько боится оказаться плохим.
— Оставь его в покое. Я о тебе говорю. Веру в людей потерял ты, вот что!
— Люди не те, — устало произнес Стрельцов. — Разве такие у меня на фронте были? Орлы! А как пришли после войны необстрелянные цыплята!.. Только и смотри, как бы оптику не испортили, рации не сожгли, шомпол не утеряли.
— А на фронте ничего не жгли, ничего не теряли?
— На фронте! Тогда списать, что плюнуть. Прямое попадание — и нету! Акт готов. А теперь? На то, что есть, двадцать книг завели! И книга учета, и журнал осмотра, и карточки качественного состояния, и книга выноса — черт бы их побрал, завалили бумажками! Писарем стал.
Капитан Стрельцов говорил озлобленно и в то же время с обидой.
— Списать! Одеяла три месяца заменить не могу. Вместо старшины ругаться хожу к Мошкареву. Патроны со склада тоже сам получаю. А тут еще Юзовец вызывает, дает накачку с улыбочкой: «Не умеют ваши солдаты обмундирование на ночь складывать. Зашел ночью в казарму и удивился: неужели нельзя сапоги в одну линеечку выставить? Или вы, дорогой, считаете для себя унизительным интересоваться такой мелочью? Командир дивизиона, подполковник, ночами не спит, беспокоится, а командир батареи, как говорится, в ус не дует».
Вот и ходишь — сапоги выравниваешь! Чтоб в глаза не корили! Или, — Стрельцов вынул из кармана блокнотик, — указания получишь. Вот, в пятницу, на совещании. При тебе, кажется.
Он отыскал нужную страницу и прочел:
— «1. Подмести дорожки, снег — в кучи.
2. Навести порядок в казарме. Пыль за портретами!
3. Заправка шинелей на вешалке.
4. Вынести матрацы с утра. Проветрить. Вытрусить одеяла».
Проветрить, вытрусить, подмести! В людях разуверился! А вы, Юзовец и ты, его начальник штаба, доверяете мне? Кто я? Дежурный? Старшина? Или командир — единоначальник!
— Дурак ты, вот кто! Я тебе о единоличии твержу, а ты — единоначалие!
Стрельцов побледнел, вплотную придвинулся к Фролову и голосом, дрожащим от негодования, угрожающе зашептал:
— Дурак?! Ты меня и на винтполигоне дурачком выставил. И тогда, после совещания, при всех к Панюгину на выучку посылал. Ты!.. Ты думаешь, если на твоих плечах майорские погоны и в одном кабинете с Юзовцом сидишь, то можешь мне в глаза плевать? И еще другом прикидываешься!