— Какая у нее великолепная фигурка! А грудь…
— Довольно! — Он с такой силой хватил кулаком по столу, что банка с недоеденным лососем полетела на пол.
Ярцев вскочил на ноги:
— Ты что! Это ведь шутка, у меня с ней ничего…
— Подлая шутка! — Краснов все еще сжимал побелевшие кулаки. — Грязная! И я не позволю говорить при мне такое!.. Вообще так говорить о девушке! Кто бы она ни была.
«Ударит, чего доброго!» — промелькнуло в голове.
— Пожалуйста, если тебе это так…
«Опять не удержался, — с досадой подумал Краснов. — Что за характер!»
— Да, оскорбляет. И возмущает.
— Я же пошутил, — примирительно сказал Ярцев, опускаясь на стул. — Неудачно, согласен. Но нельзя же с кулаками набрасываться. Бедная рыбка! — Он поднял консервную банку и поставил ее на стол. — Хорошо, что ты только в собственном соку. Это тебя и спасло! — Рассмеялся, сознался без фальши: — Я думал, ты меня и в самом деле двинешь разок.
— Струсил?
— Еще бы! Налетел чертом! Очи горят, и пена на губах.
Краснов инстинктивно прижал руку к губам.
— Ты и в самом деле поверил, что пена выступила! Дай воротник поправлю. — Он приблизился к нему и повернул спиной к себе.
— Спасибо. Но учти — в следующий раз поколочу.
— Ну тебя, бешеный! — Легонько подтолкнул в спину: — Иди. Не вздумай только в высшем обществе дебош устраивать! Пока!
— Не беспокойся. Счастливо оставаться.
— Нет, я тоже ухожу. На свидание. Это уже правда. Ключ свой не забыл?
Павел молча вышел, праздничного настроения как не бывало.
После ухода с квартиры Пироговых он ни разу не виделся с Надей, избегал ее. Но в вечер открытия Дома офицеров, который перенесли на восьмое ноября из-за неполадок в отоплении, встреча была неизбежной. Павел боялся встречи и все-таки ждал ее, хотя упрямо не желал признаваться себе в этом. Нет, теперь ему незачем будет идти…
«К полковнику еще рано. Торопиться нечего. Нужно явиться вовремя, точно в восемь, а сейчас — без четверти. Неудобно прийти раньше всех. Что из того, что я самый молодой и всего лишь лейтенант? «Птенчик-лейтенант». Хм! Все-таки Ярцев остроумен. И душа у него отходчивая. Наверное, поэтому ему и прощают многое. Засиделся он на должности командира взвода. Как он сказал однажды, постукивая папиросой по коробке «Казбека»: «Вот так и я: какой уже год мчусь к ослепительной вершине — и все на месте!» Витиевато, конечно, и мрачно. А в другой раз пропел на мотив воровской песенки:
Фрондит, рисуется. И ужасный циник!..
Нет, при мне, во всяком случае, он гадко шутить больше не будет, не посмеет. Я не допущу этого.
«Птенчик-лейтенант!» Владимир Ярцев превосходно знает, где и как держать себя. А как ты будешь выглядеть за столом твоего командира полка? В каком углу зажмут тебя могучие дамы? Ярцев фиглярничал, это ясно, а настроение испортил».
Вокруг одиноких фонарей стаей ночных бабочек кружились снежинки. Глубокие следы на белой дороге были засыпаны нежным пухом; при каждом шаге вздымалось легкое облачко.
Свет автомобильных фар слепил глаза. Краснов зажмурился, наклонил голову. Под сапогами вспыхнуло фосфорическое сияние. Будто он шел и сам освещал себе путь. Машина прошла мимо, сгустилась ночная синь, под ногами погасли волшебные фонари.
Который час? Семь минут девятого! И идти еще минут пять, не меньше. Зря он пошел дальней дорогой.
Решетку у порога успело заснежить. Неужели все уже в сборе? А может быть, никто еще не пришел?
Краснов принялся отбивать налипший на подошвы снег. Неожиданно отворилась дверь.
— Звонили?
— Нет, — растерянно ответил.
— Ну, хорошо, — полковник Родионов дотронулся рукой до кнопки звонка. — Испортилась что-то наша сигнализация, к шагам прислушиваемся. Ух какой снег валит! Погодите, веничек дам.
Вешалка в маленькой передней распухла от шинелей и дамских пальто.
— Ничего, мы и вашу пристроим, — сказал Родионов, отбирая шинель.
— Я бы и сам, — смутился Краснов и зашаркал ногами о мокрый половик. Из-за дверей, ведущих в комнаты, приглушенно доносились голоса, смех.
— Довольно, пойдемте! Не пугайтесь только, промежуточный пункт — кухня.
Пожилая, но статная женщина в темно-синем шерстяном платье, в белоснежном переднике захлопнула дверцу духовки. На Краснова внимательно взглянули строгие, еще очень молодые глаза; полное лицо, румяное от раскаленной плиты, осветила мягкая улыбка.