Утром в караульное помещение пришел майор Лукьянов. Краснов повел его к хранилищу. Майора интересовали подробности.
— Хорошо бы заметку об этом послать в газету, — мимоходом сказал. — Не мастер на такие вещи? Не пробовал? А вы попытайтесь.
Когда они возвратились, за дощатой перегородкой, отделявшей комнату начальника караула, бодрствующая смена обсуждала событие.
«Да-а, — протянул голос Синюкова. — Вот тебе и Рябов!..»
«Каждый бы так сделал», — донесся мягкий говорок Савичева.
«Я вот читал, как звероловы охотятся за черной пантерой, — медленно начал Фиалкин. — Окружают дерево, растягивают стальную сетку. Разрывными пулями перебивают ветку, на которой стоит пантера, и она падает вниз, прямо в сеть».
«Точный глаз надо!» — воскликнул Джутанбаев.
«Разумеется», — сказал Фиалкин и замолчал.
«А ты к чему это вспомнил?» — заинтересовался Савичев.
«К чему? — Фиалкин выдержал паузу, колеблясь: сказать или нет. — По-моему, Рябову следовало выстрелом перебить провода».
«Ишь ты! А если бы промахнулся?»
«Сейчас все умные… — сказал Синюков. — Ты бы на его месте побыл, когда вот-вот загорится хранилище!»
«А доски сухие, ветер, — поддержал его Савичев. — Враз вспыхнут факелом, не остановишь!»
«Вот именно, — продолжал Синюков. — Тут рационализацией некогда заниматься. Рванет разок — и взлетишь, как ангел, без парашюта!»
«Веселый человек», — рассмеялся Джутанбаев.
— Болтун! — сказал Краснов по адресу Синюкова.
— Болтун? — прищурился Лукьянов. — Вы убеждены?. Никогда не спешите с окончательными выводами, когда это касается людей.
Через две недели Рябов выписался из санчасти. Товарищи встретили его радостно. Видно было, что солдаты смотрят на него теперь совсем по-иному. Старшина Нестеров, который всегда недолюбливал Рябова, и тот пожал руку..
— Ишь ты, Репин-Шишкин! Не думал я, что ты такой прыткий.
Старшина постоял немного в раздумье и скрылся в своей маленькой комнатушке рядом с каптеркой. Возвратился строгий, торжественный, скомандовал:
— Все — в курилку! — но вдруг изменил решение. — Отставить! В комнату политпросветработы.
Солдаты, переглядываясь, последовали за старшиной.
— Садись! — И сам уселся рядом с Олегом Рябовым. Достал из кармана знаменитый шелковый кисет, расшитый надписью, подал герою дня:
— Закуривай, товарищ Рябов, табачок Петра Гуткина.
В наступившей тишине непривычно громко шелестела папиросная бумага в дрожащих пальцах. Старшина поднес огонь. Рябов неумело раскурил папиросу и закашлялся. И тогда, будто по сигналу, солдаты вскочили с мест и захлопали.
Нестеров высоко поднял кисет, потряс над головой:
— Вот! Для всех хватит!
Синюков протиснулся вперед и протянул сложенную ладонь:
— Товарищ старшина, на маленькую!
— Заслужить надо, — спокойно сказал Нестеров и спрятал кисет.
Это, кажется, был первый случай, когда Синюков не нашел, что ответить. Поспешно отдернув руку, стушевался, бочком выбрался из тесного круга. Навстречу ему шли подполковник Юзовец и майор Лукьянов.
— Где наш герой?
Солдаты расступились, пропуская вперед Рябова. Напряженно улыбаясь, он все еще держал бесценную награду. Глаза его счастливо поблескивали.
Подполковник Юзовец взглянул на дымящуюся папиросу, зачем-то втянул несколько раз воздух широкими подвижными ноздрями, посмотрел на Нестерова, на Лукьянова и снова уставился на папиросу.
— Товарищ старшина, — заговорил наконец, — кто и с каких пор дозволил комнату политико-воспитательной работы превращать в место для курения? И это происходит на глазах у старшины батареи, сверхсрочнослужащего, коммуниста!
Дубленое, кирпичного цвета лицо старшины потемнело еще сильнее, он вынул шелковый кисет, пытаясь объяснить, в чем дело. Лукьянов широко улыбнулся, видимо сообразив, что произошло.
— Ах, вот как! Вы не только вдохновитель, но и организатор!
К счастью, дежурный по батарее доложил, что командира дивизиона вызывают к телефону.
Подполковник Юзовец, извинившись перед Лукьяновым, ушел. Солдаты молчали. Праздничное, светлое настроение, владевшее всеми, растаяло вместе с дымком от папиросы, не докуренной Рябовым.
— Кисет Гуткина? — нарушил молчание Лукьянов.
— Так точно, — официально ответил Нестеров и плотно сжал губы. Он был обижен до глубины души.
— Твоя идея, Иван Федорович?
— Моя, товарищ майор. Я и вдохновитель, и организатор. Моя вина.