— Нашу веревочкой не дернешь, — с сомнением произнес Стрельцов, но рассказ заставил призадуматься.
— Зачем же веревочкой? — видно было, что замполиту не хотелось сразу отступить от своего предложения. — Тросом, лебедкой тягача.
— А хватит? — неуверенно взглянул на командира взвода.
— Вполне! — Краснов загорелся идеей Лукьянова. В воображении созрела новая оригинальная мысль.
— А что вы предложили бы?
Краснов только ждал этого вопроса.
— Если нам так сделать, — горячо заговорил, — поставить второе орудие на место первого и не маскировать его.
— Как это? — нахмурился Стрельцов.
— Погодите, не перебивайте, — остановил Лукьянов и одобряюще поддакнул: — Так, так…
— «Противник» примет новое орудие за подбитое и не станет трогать его. Расчет заляжет между станинами. Как только подадут команду, все по местам и — беглый огонь!
— А затем орудие убрать лебедкой тягача, — подхватил Лукьянов.
— Совершенно верно!
Краснов взглянул на Стрельцова: что он скажет?
Командир батареи не торопился с ответом. Замысел понравился, но справится ли Краснов? Такой вариант исключал присутствие на огневой позиции его, Стрельцова: в самый ответственный момент будет на наблюдательном пункте. Но предложение было заманчивым. Рискнуть?
Лукьянов молча ждал ответа, Краснов волновался.
— Хорошо, — выговорил наконец. — Так и сделаем, но, — покосился на майора, — никому! Узнают посредники — все прахом!
— Не выдам, — заверил Лукьянов.
— Пошли, — сказал Стрельцов, поднимаясь. — Уточним на месте все детали.
— А я — к людям, — сказал Лукьянов, направляясь к солдатским палаткам.
С наступлением темноты подобрались к «подбитому» орудию и на руках спустили по северному склону вниз, к тягачу.
Окутанное ночной темнотой небо озарялось подрагивающим голубоватым светом. За сопками трудились электросварщики, комбинат строили днем и ночью. Сполохи электросварки казались отсветами далекой артиллерийской канонады, а дробный рокот пневматических молотков — очередями пулеметов. Невольно возникало ощущение настоящей фронтовой обстановки.
В этот час в палатке, где располагались вчерашние «убитые» и «раненые», шел приглушенный разговор. Собственно, говорил один Синюков, окрестивший себя «живым трупом». Остальные солдаты молчали, погруженные в невеселые думы: сейчас, когда они бездельничают вокруг краснощекой железной печки, товарищи, напрягаясь изо всех сил, толкают орудие. Вчера всем взводом катили и то тяжело было, а теперь? Четверо совершенно здоровых людей лежат, изнемогая от тепла и скуки, изображая из себя героев, проливших кровь в бою. Лишь Синюков не унывал:
— Начинаю верить в загробную жизнь!
Никого не задело столь интригующее начало. Молчали, будто и в самом деле были мертвыми.
— Начинаю верить в загробную жизнь, — повторил Синюков, задетый равнодушием слушателей. — Табак выдают, обедом кормят…
— Замолчи! — неожиданно выкрикнул Джутанбаев. — Без тебя тошно!
— Товарищи надрываются, а он с шутками! — поддержал Савичев.
Внезапно Синюкова озарила идея. Вначале она показалась просто забавной, не решился высказать ее вслух, опасаясь новых упреков. Подумав еще немного, он повеселел.
— Зачем такое? — удивился Джутанбаев, глядя, как Синюков обматывает голову полотенцем.
Синюков, посмеиваясь, нахлобучил поверх полотенца шапку и, встав на колени, застегнул на шинели ремень.
— Товарищи! — сказал торжественно и в то же время задорно. — Все, кто могут идти, — за мной, на батарею! На фронте и раненые сражались!
— Ай да Синюков! Вот это агитатор!
— Голова! — причмокнул Джутанбаев и начал быстро одеваться.
В палатке поднялся шум. «Убитые» и «раненые» заторопились к выходу.
— Погодите, — поднял руку Савичев. — Всем нельзя, «убитые» должны остаться.
Солдаты переглянулись: кого считать «убитым»? Офицер-посредник сказал: «Люди убиты и ранены».