Но в институте за Максимом Спиридоновичем сохранилась прежняя репутация самозабвенного работяги и доброго семьянина. И как ни странно, но лишь теперь, уже взрослым молодым человеком, Владимир впервые по-настоящему полюбил отца, стал гордиться и восхищаться им. В детстве он знал об отце: «Папуся занимается, нельзя мешать». В школьные годы ежедневно слышал: «Вовочка, оставь в покое молоток, папочка творит, нельзя мешать», «Володя, закрой патефон, папа готовится к докладу», «Владимир, нельзя ли потише? Неужели ты не понимаешь, что отец устал и твои товарищи мешают ему!».
Восемнадцать лет Володя Ярцев мешал своему отцу. И только в те три месяца, между выпускным вечером в десятилетке и училищем, отец и сын сблизились. Максим Спиридонович подарил сыну серебряный портсигар и распил с ним первую бутылку коньяку: «Желаю тебе удачи! И бери от жизни все, что сможешь! Человеку дано прожить один раз. К сожалению, я это поздно осознал. Учти мою ошибку».
Когда после войны Владимир приехал в отпуск, отец стал не просто его другом и наставником, но нередко и товарищем в веселых похождениях, о которых мать и не подозревала. Как и в былые годы, она требовала в доме тишины и порядка: «Какая вы неловкая, Феня. Не гремите посудой. Максим Спиридонович поздно приехал с ученого совета».
Как-никак, а доцент, кандидат… Зря Ярцев ляпнул Краснову…
— Я, разумеется, несколько приукрасил относительно ресторана и женщин, — сказал осторожно. — Да, ученый, но не из тех сухарей, которых и вином не размочишь. Разве это плохо? Кроме богов, покровителей науки, есть и Бахус, и Венера. Тоже, что ни говори, святые! Нельзя же их совершенно игнорировать?
Наклонился, обнял.
— Эх, голубая душа! Люблю тебя, честное слово!
Павел высвободился, откровенно признался:
— А я в тебе все больше разочаровываюсь.
Ярцев принял слова за шутку, сверкнул ровными матовыми зубами, рассмеялся.
— Нет, все равно не соглашусь со Стрельцовым! Ты не ершистый. Ты пушистый. Нежный, пушистый цыпленок! Правда, иногда так клюнешь, что ой-е-ей!
— Трудно на тебя сердиться.
— Трудно? Знаю. Модернизированный говорит, что это мой спасательный круг. Да! — Последнее восклицание было ответом на чей-то энергичный стук. На всякий случай спрыгнул со стола, но, увидев Доливу, снова занял прежнее место. — А-а, модернизированный! Легок на помине. Привет!
— Здравствуй, — не очень обрадовался Долива. — Отсидел уже?
— А ты надеялся, что я пожизненно заключен? — с обидой спросил Ярцев.
— Чепуху городишь. — Повернулся к Краснову: — У тебя есть план семинара по истории?
— Университет! — хмыкнул Ярцев. — Не в состоянии даже планы семинаров на каждого слушателя отпечатать. Любопытно, что вам по окончании выдадут: дипломы, удостоверения?
— Знания, — отрезал Долива.
— Знания не жетон, на китель не нацепишь, и никто не будет знать, что вы все знаете!
— Зато подлость и без значков видна, — начиная сердиться, отпарировал Долива. — Товарищ называется! Накуролесил на учении и хотел за счет Павла выехать!
— Не твое дело! В конце концов, не он, а я отсидел пять суток! Удовольствие маленькое!
— Ты ведь восторгался небом в клеточку! — поддел Краснов.
— Не век же ему радоваться, что на все его делишки начальство сквозь пальцы смотрит, — сказал Долива. — Странно у нас иногда получается: чуть споткнется хороший человек, сразу же навалятся на него всем миром, все шишки на голову вытряхнут. Целый год, до отчетно-выборного собрания, икать будет. А какой-нибудь пакостник что ни творит, все нипочем. Был у нас начхим Оверченко…
— Митя? — улыбнулся Ярцев, радуясь, что разговор переключился на другое.
— Ну да, Дмитрий Захарович Оверченко. Вот художник! Что только не вытворял! Другого бы живьем съели, а над этим только посмеивались: «Слыхал, что Митя отколол?», «Знаешь, какой трюк Митя выбросил?».
— А помнишь, как он в Новый год салютовал из пистолета? — заранее рассмеялся Ярцев.
— Помню. И, представь себе, ни одного взыскания не имел! Так и демобилизовался чистеньким.
— Давно? — поинтересовался Краснов.