— Как они… — слова прорывались сквозь мычание. — Как они смотрели на меня… Какими глазами! Я был под минами, но это… это страшнее… Страшнее!
В холодном лунном свете было видно, как обмякшая, сгорбленная фигура медленно поднялась на колени.
— Страшно… — прошептал, обхватил руками голову и закачался из стороны в сторону. Затем остановился, подполз к кровати и, захлебываясь, жарко заговорил: — Ты знаешь, что сказал общественный обвинитель? «Золото ваших погон почернело от позора!» Золото почернело… Такого не бывает, а? А он сказал: «Почернело».
Ярцев повернул голову, взглянул себе на плечо:
— Почернело!..
Он снова повалился на пол. Плечи его задрожали.
— Полковник сказал, что представит к увольнению… Выгнали, понимаешь, выгнали меня…
Краснов не выдержал. Соскочил с постели, снял шинель, китель, стянул сапоги, уложил Ярцева в постель.
— Павел… Павел… Прости меня… Я подлец… Подлец! Ты прав… Зачем ты за мной ухаживаешь? Золото почернело… Ты прав. Гоните меня! Я вас позорю… Гоните прочь!
Краснов долго не мог уснуть. Разумом он одобрил решение командира полка, но мысль о том, что человека, с которым несколько месяцев прожил в одной комнате, постигла такая участь, мучила. Он не испытывал чувства жалости. Напротив, кара была заслуженной и справедливой. Ярцев теперь не мог командовать людьми, не имел морального права.
С каким презрением сказал ему Долива:
— Я думал, ты пустой человек. А ты подлец! — С силой махнул рукой, будто отрубил.
И Ярцев ничего не сумел ответить…
На другой день Ярцев проснулся поздно. Он был один, Краснов давно ушел.
Неверной походкой приблизился к зеркалу. Серое лицо с набрякшими мешками под глазами, запекшиеся губы, всклокоченные волосы.
«Неужели это я?»
Сердце бешено колотилось в груди. Стало нехорошо, опустился на стул. Взгляд остановился на тумбочке. «Опохмелиться?» — вяло подумал и с отвращением отогнал эту мысль.
Долго плескался под умывальником, приводя себя в порядок. Теперь он выглядел гораздо свежее, но взгляд был по-прежнему мутным, погасшим.
В дверь легонько постучали. Ярцев вздрогнул. Вдруг представилось, что сейчас войдет жена с сыном. Инстинктивно отступил в угол, не решаясь ответить. Стук повторился, теперь уже громче, настойчивее.
— Войдите, — произнес наконец.
«Остапенко…»
— Товарищ старший лейтенант! Вас комбат вызывает!
— Хорошо… — с трудом перевел дух.
Остапенко ушел, но от Ярцева не ускользнул любопытный взгляд, брошенный на него солдатом. «Знает уже. Теперь все узнают… Ах, Аня-Анечка, не думал, что это кончится вот так!..»
Она сказала: «Только давай распишемся».
Ярцев не отказался, пошел с ней в загс, хотя расценил брак как морганатический: москвич, сын ученого, и деревенская девушка, доярка.
Вначале было приятно получать письма с целующимися голубками на конвертах, — все-таки развлечение! — но когда Аня намекнула, что ждет сына, испугался и раздобыл бланки похоронки… И написал от имени командира трогательное письмо с подробностями собственной «героической гибели». В постскриптуме добавил, что «по соображениям высокого командования» часть расформировывается. Некоторое время еще тревожился, но Аня не прислала ни одного письма. «Интересно, где она теперь? — изредка вспоминал и успокаивал себя: — Замуж, конечно, выскочила!»
Сейчас, услышав от майора Лукьянова, что Аня одна, Ярцев вздрогнул.
— Откуда вам известно? — спросил изменившимся голосом.
Лукьянов спокойно и холодно посмотрел на него, вынул из конверта фотографию и протянул ему. Ярцева забила дрожь.
Аня, слегка наклонившись, обнимала крепкого мальчика лет пяти. У него были красивые глаза с длинными ресницами и вздернутый, как у матери, носик.
Осторожно перевернул фотографию, там ничего не было написано.
— Письмо можно прочесть? — спросил, не поднимая головы.
— Нет. Адрес могу дать. Впрочем, вы его должны знать. Адрес прежний, работает зоотехником в колхозе.
Лукьянов протянул руку за фотографией, но Ярцев инстинктивно прижал ее к себе.
Лукьянов не убирал руки.
Ярцев отрицательно замотал головой.
— Будете откровенны?
— Да. Выслушайте меня! Я так много пережил за это время. Выслушайте!
Он смотрел умоляюще, боялся, что откажут, отберут фотографию, выставят вон.
Когда Ярцев умолк, Лукьянов, глядя в упор, спросил:
— А примет ли вас жена?
И Ярцев впервые со страхом подумал, что теперь последнее слово принадлежало ей.