В апреле пришел приказ министра об увольнении старшего лейтенанта Ярцева в запас.
Ярцев уезжал из Пятидворовки в день командирской учебы. Все офицеры были на занятиях, и никто не провожал бывшего сослуживца. Он и сам не хотел этого, умышленно избрав для отъезда такой день. Водитель уложил в кузов вещи, открыл дверцу кабины, но Ярцев, махнув рукой, полез наверх. Сгорбленный, осунувшийся, сидел он на дощатой перекладине. Затуманившиеся, поблекшие глаза бегали по сторонам в надежде увидеть хотя бы одно знакомое лицо. Но улица была пустынна.
Когда машина выехала за Пятидворовку, не выдержал, бросился на сено, застилавшее дно кузова. Хотелось плакать, но слез не было. Он пытался взять себя в руки, успокоиться, думать о будущем и никак не мог. В голове назойливо вращалась одна и та же фраза: «Надолго вон». Теперь, сейчас понял истинный смысл этих слов, как бы по ошибке сказанных долговязым солдатом из взвода Краснова. Утром Ярцев в последний раз зашел в батарею. Солдатам было известно, что старший лейтенант демобилизовался, но о причине увольнения никто, разумеется, не догадывался. По крайне мере, так полагал сам Ярцев. С беспечным, веселым видом подошел к солдатам:
«До свидания, товарищи. Уезжаю».
«Далеко, товарищ старший лейтенант?»
«На гражданку, возвращаюсь к мирному труду, а грянет война — снова встретимся!»
«Может, и раньше, — сказал один из солдат. — Где работать думаете?»
«Где? — отозвался другой. — Сейчас все на Волго-Дон едут».
Ярцев послал Ане письмо, оно вышло предлинным, но в ответ получил всего одну фразу: «Если хочешь, приезжай, поговорим».
На голубом небе конверта уже не летали, как прежде, голуби. Только чернели круги почтовых штампов.
«Возможно, на Волго-Дон», — сказал Ярцев.
«Конечно, надолго вон!» — громко поддержал Синюков, невозмутимо глядя прямо в глаза.
«На Волго-Дон», — со смехом поправил кто-то.
«Виноват, обмолвился!» — сказал Синюков, но в маленьких черных глазах сверкнули смешинки.
«Нет, не обмолвился, — окончательно уверился теперь Ярцев. — Надолго вон. Выгнали меня вон из армии, и надолго, навсегда».
После отъезда Ярцева на его место переселился Круглов. Краснов сам предложил:
— Переезжайте, Иван Павлович. Что по чужим хатам слоняться? И жить веселее будет!
— Да, пожалуй, неудобно ходить через комнату хозяев… Каждый раз беспокоить. Но не стесню?
— Что вы! Сегодня же переходите, я помогу вам.
В тот же вечер на тумбочке у кровати, где спал раньше Ярцев, появились фотографии девочки и женщины с высокой прической.
— Моя жена… А это Машенька! Через два года в школу пойдет.
— Большая, — сказал Краснов, стараясь не смотреть на фотографию Лилии Валерьяновны. Но ее строгие глаза находили его по всей комнате.
— Большая! — Иван Павлович заулыбался. — Как бежит время, Павел, вы себе даже представить не можете! Давно ли я носил Машеньку на руках!
Он снял очки, протер глаза и вздохнул.
— Да-а, шестой год. А был я с ней в общей сложности меньше трех месяцев. Тяжко…
Он помолчал немного и вдруг заговорил с искренним удивлением:
— Не понимаю, как могут некоторые вспоминать о своих детях лишь тогда, когда расписываются в ведомости за денежное содержание!
— Ярцев и от этого был свободен. За него алименты выплачивало государство.
— Это вообще гадко! Очень правильно, что его уволили. Ведь офицер — это заметный человек. Попробуйте где-нибудь нарушить элементарные нормы, сразу бросят в упрек: «А еще офицер!» Знаете, когда приходится быть свидетелем подобных сцен, становится ужасно стыдно! Нет-нет, необходимо решительно освобождать здоровый организм от всех гнойников.
— Если не помогает лекарство, приходится браться за скальпель! — повторил Краснов слова Ивана Павловича.
— Совершенно верно!
— Но ведь вы когда-то спасли Ярцева от скальпеля…
— Да, когда-то спас, а сейчас голосовал на заседании суда чести за увольнение. Безнравственный человек!
— Все же в нем было что-то хорошее, — задумчиво произнес Краснов.
— Мало иметь что-то хорошее. Можно мириться, когда есть что-то плохое, не наоборот. Недостатки у всех есть, но суть в том, какие!
— Человек подобен магниту: сколько ни ломай его, всегда остаются два полюса.
— Это ваши слова? — быстро спросил Иван Павлович.
— Ярцева. Он знал много афоризмов.
— Данный афоризм опасный и вредный, реакционный, если хотите. Можно ли воспитать человека, если веруешь в незыблемость единства добра и зла?