— Что вы сказали? — Нина очнулась и подняла голову. Рядом сидела жена полковника Родионова. «Откуда она здесь?»
— Куда уехали? — машинально спросила.
— Кто знает… По тревоге.
— А я так и забыла положить Сергею в «тревожный» чемодан теплую пару белья. Он давно просил, а я все забывала. — Она не заметила, как подумала вслух.
— Это плохо.
— Кто ж знал?..
Лицо Варвары Ильиничны приняло строгое, почти суровое выражение.
— Никто не знал! А готовы всегда должны быть, ко всему готовы. На то мы и жены офицеров. Нашим мужьям повестки из военкомата не приносят, горнист вызывает. А когда он тревогу затрубит — кто скажет…
— Да, да… — прошептала Нина и вздрогнула: дежурный объявил о подходе поезда.
— Это не ваш, — успокоила Варвара Ильинична. — Сидите… вы всерьез надумали уехать? Мужа бросить?
Нина молчала.
— У меня с Василием Игнатьевичем тоже случай был. Приехал с полигона мокрый, усталый, грязный. Завалился на кровать, прямо на тюлевое покрывало! И уснул. Ну что ты скажешь! — засмеялась, осуждая мужа и удивляясь его незлонамеренной провинности.
— Сережа тоже был утомлен. Два раза на стрельбище бегал, на склад. Он ведь, знаете, беспокойный… Все сам, все сам, никому ничего не доверит… О чем я говорю? — спохватилась и вдруг потянулась к Варваре Ильиничне: — Разве в салфетке причина? Разве из-за дорожки измятой я решила уйти?
И она впервые после отъезда из дому сразу вспомнила главное. В какой-то миг в памяти ярко всплыли детали жизни с мужем, натянутость отношений, слова, внешне совершенно пристойные и непредосудительные.
— Знаю, милая, все знаю, — ласково заговорила Варвара Ильинична, притянув к себе Нину. — Но так ли надо поступать? Две жизни, две судьбы решаются! — воскликнула она с силой. — Он виноват, конечно, но и вы в ответе. Молодая, образованная, и так легко сдалась, руки опустила. Перед первой трудностью отступила! А сколько их еще впереди!..
— Я не боюсь трудностей. Но это совсем другое…
— Ничего не другое. Семейное счастье не в загсе начинается. За него тоже бороться надо.
Нина не ответила, замерла в ожидании. Ей казалось, что слова Варвары Ильиничны исходят от нее самой. И она прислушивалась к ним, надеясь облегчить свое горе.
Тяжело вздрагивая на стрелках, приближался поезд. Нина тревожно оглянулась. И вдруг увидела фельдшера из полковой санчасти. Рядом с ним стоял солдат в шинели, надетой на одну руку, второй рукав был пуст.
«Савичев! — вспомнила и тотчас с тревогой подумала: — Что с Сережей? Заболел? Ранен?» Она вскочила со скамьи и бросилась к калитке, оставив чемоданы.
«Билет пошла продавать», — решила Варвара Ильинична. Тревога и беспокойство, которые она так старательно скрывала во время разговора, теперь резко обозначились. Бледное лицо выражало предельную усталость, губы пересохли. «Как там Василий Игнатьич мой? Дождь, сырость, а у него ревматизм, и рана, должно быть, ноет…»
Стремительно налетела Нина.
— Что с ним? Почему вы мне ничего не сказали!
— Что такое? — встревожилась Варвара Ильинична.
— Наш фельдшер… Он отправляет в госпиталь солдата из Сережиной батареи. Сережа ранен! Что с Сережей, Варвара Ильинична?
И так же как вчера боялась не успеть на поезд, так и теперь пугала мысль, что может опоздать. С возвращением.
Перебивая друг друга, галдят неугомонные грачи. По улицам и во дворах носятся стаи мальчишек, звонкие голоса заглушают грачей. И кажется, что дети прилетели вместе с птицами: их так много, что трудно себе представить, где они могли прятаться зимой.
Взрослые уже не спешат, как прежде, возвращаясь с работы, а идут неторопливо, наслаждаясь запахами моря и весенней земли.
По вечерам в окнах подолгу не вспыхивают огни, зато крыльцо ярко освещено. Любители домино отчаянно стучат по табурету; молчаливые шахматисты, прикрываясь синей завесой дыма, осторожно двигают фигуры.
Стук костей домино, воинственные крики «казаков» и «разбойников», смех, женские голоса, звуки горниста, зовущего солдат ужинать, смешались, превратились в вечернюю рапсодию весны.
От стены дома, где на огромном бревне тесно сидели женщины, донесся голос Матильды Ивановны:
— Между прочим, она отсоветовала мне шить пальто с пуговицами. Подумаешь, роскошь — целый хвост пуговиц. И потом, эти пуговицы сейчас уже носят все, независимо от положения мужа.
Капитан Панюгин медленно поднял голову и посмотрел в сторону жены, но ничего не сказал и снова наклонился над шахматной доской.