— Вы что-то не в настроении, — вместо ответа сказал Краснов. — Грустное запели.
— Молодость свою вспомнил, — вздохнул старик. — Был я тоже военным, вроде тебя, только в солдатах ходил. И милая была у меня хорошая, вроде Наденьки. Такие же волосы, глаза…
Надя заслышала голоса и вышла узнать, кто пришел. Увидев, обрадованно кивнула.
— О чем вы это, дедушка?
— Садись, послушай.
— А хорошее? — спросила, опускаясь на ступеньку.
— Нет. Чего уж тут хорошего!.. Так вот, иду я как-то с ней по улице, а тут возьми да повстречайся поручик наш, пьяный, как всегда. И давай меня в рожу тыкать да потешаться, власть свою выказывать…
— И вы стерпели? — спросила Надя.
— Стерпел. Поручик никудышный был. Ударить и то не мог толком, но бил, потому что я солдат — терпеть должен.
— Вы так ничего и не сделали? — Краснов не мог себе представить, что можно безнаказанно оскорбить человека.
— Тогда нет. В германскую солдаты его сами… Вроде как шальной пулей.
Наступило молчание.
— Ну, ладно, — первым очнулся старик. — Ваше дело молодое, гуляйте. А мне спать пора…
Он поднялся и ушел в дом.
Надя продолжала сидеть на ступеньке, обхватив руками колени.
— Вас любят солдаты?
Краснов смущенно пожал плечами.
— Знаете, раньше, — сказала после короткого молчания, — когда я видела, что солдаты приветствуют офицеров, почему-то всегда задумывалась: что это? Искреннее почтение или формальный долг?
— Честь отдают друг другу все военнослужащие…
— Понимаю, — она слегка наклонила голову. — Это знак уважения мундиру, долг вежливости. Но я хочу сказать о другом. Ведь нужно, чтобы солдаты уважали офицера не только как лейтенанта или майора. А для этого они должны видеть в нем прежде всего человека.
— И сам он должен ценить и уважать в своих подчиненных человеческое достоинство, — убежденно добавил Краснов.
Надя вдруг тихонько рассмеялась и взяла его за руку.
— Смешно! Штатская учительница философствует о воинском воспитании, наставляет кадрового офицера.
— Вы очень верно сказали, Надя, — ответил Краснов.
Он боялся пошевелиться, чтоб она не отняла свою руку. А ей вдруг захотелось прижаться к нему. Желание было столь неодолимым, что, опасаясь не совладать с ним, она быстро поднялась со ступеньки и сказала изменившимся голосом:
— Пойдемте бродить.
Он осторожно взял ее под руку и повел вдоль улицы. Когда они поравнялись с двухэтажным зданием Дома офицеров, Надя увлекла Краснова к входным дверям. Он согласился, не спрашивая зачем. Они прошли в тихую уединенную комнату, где обычно проводились занятия детской музыкальной школы.
Надя откинула полированную крышку пианино и усадила Павла.
Он не возражал, лишь удивился, покорно коснулся пальцами клавишей.
Надя молча слушала и никак не могла определить, что он играет. Она уже слышала это однажды. Как-то после занятий задержалась в Доме офицеров, все уже разошлись, горело дежурное освещение. В тишине длинного коридора раздавались звуки пианино, они звучали то тихо и грустно, то наполнялись страстью, звали кого-то и никак не могли дозваться.
Надя пошла навстречу звукам и остановилась в изумлении. За пианино сидел Краснов.
Она слушала, боясь шелохнуться, чтобы не прервать его, не выдать себя. Вдруг застыдилась, словно ее уличили в чем-то дурном, а музыка следовала за ней, звала обратно.
Сейчас она узнала ту же страстную, полную сомнения и надежды мелодию. Но теперь к одинокому голосу любви присоединился другой — задумчивый, робкий в своем чувстве: «Люблю ли тебя, я не знаю, но кажется мне, что люблю…»
— Почему вы не стали музыкантом? — спросила она после паузы.
Он улыбнулся, ответил шутливо:
— Я не Мусоргский. Мне выбирать нечего. И давно уже выбрал профессию. Почти десять лет назад.
Она промолчала, ожидая, чтобы он продолжил разговор.
…Третий месяц шла война. Люди уходили на восток, а Павел с матерью все не верили, что фашисты дойдут…
Потом железную дорогу перерезали. Им посчастливилось устроиться на автомашину. Магистрали были забиты колоннами войск и беженцев. Шофер боялся бомбежек и выбирал тихие проселочные дороги. По ним нельзя было ехать полной скоростью, поэтому, наверное, машину настигли мотоциклисты. Всего два, но на каждом мотоцикле стоял пулемет, а среди беженцев были только женщины с детьми и старики. Шофер гнал полуторку, ее швыряло из стороны в сторону, и фашисты никак не могли попасть в колеса. Они стреляли почему-то только понизу. Мать заслонила собой Павла и плакала.