— Три месяца.
— Три месяца! — Она громко ахнула. — Боже ж мой! И куда вас ранило?
— В голову и в грудь.
— В сердце? — ужаснулась она.
— В двух миллиметрах прошла.
Глаза ее выражали столько участия, жалости и сострадания, что он не мог не успокоить ее.
— Теперь все позади! До свадьбы заживет, — с нарочитой бодростью похвалился.
— А вы и неженатый? — удивилась она.
— Не пришлось как-то, — в смущении оправдался он. Почему-то не хотелось быть моложе ее, перед войной ему исполнилось восемнадцать.
— Ну и слава богу! — с облегчением вздохнула женщина. — Чего сирот на свете плодить.
Лейтенант стоял уже одетый, но не уходил. Не уходилось почему-то.
— Долго в городе пробудете?
Она удивительным образом отгадывала его настроение.
— Не знаю еще. А сейчас надо идти.
Он вышел в сени, нагнулся, проверил узел на вещмешке. Женщина стояла в проеме двери, привалившись плечом к косяку.
— Тяжелющий! — вспомнив, кивнула в сторону вещмешка. Заметив, как неуверенно лейтенант протянул руку за шинелью, предложила спокойным голосом: — Хай висит. Жарко ж. Никто ее тут не тронет.
— Если можно, — сказал он с благодарностью. — Я, наверное, скоро.
— Когда ни придете, застанете, — успокоила она. — У меня отгулу три дня. Отпустили нас, пока энергию наладять.
Лейтенант шел, с трудом сдерживая желание оглянуться. Он был уверен, чувствовал, что женщина глядит ему вслед.
Вернулся он поздно, возбужденный и счастливый. Проба удалась — из гильз, что он принес, выплавили плотный желтый слиток, шероховатый от крупинок формовочной земли.
Директор связался с горкомом и получил «добро», лейтенант переговорил по телефону с капитаном Федотовым. Тот подтвердил обещание дать машину. «Только гильзы в кучу сам собери. Людей у меня нет. Точно». Гильзы лейтенант сам наберет, до одной отыщет!
Женщина обрадовалась его приходу, хотя и не могла сомневаться в его возвращении. Знала, что придет, и все-таки обрадовалась.
— Если можно, — с легким сердцем обратился лейтенант. — Я переночую у вас эту ночь. Шинель есть, на лавке устроюсь.
— Та у нас еще кровать. — Женщина показала на ситцевую занавеску, скрывавшую вход во вторую комнату. — Ужинать будете?
Она ждала его, ужин приготовила, даже где-то за бешеные деньги или в обмен на что-то достала бутылку самогону.
— А вы? — спросил лейтенант, увидев на столе только одну стопку из толстого граненого стекла.
— Кушайте на здоровье.
Он запротестовал, и она сразу с явным удовольствием выставила из буфета загодя приготовленные тарелку и граненую стопку. В доме существовал определенный этикет приема гостей, о котором лейтенант не имел понятия. А быть может, женщине было приятно получить от него приглашение.
Под абажуром чернел пустой электропатрон, светила керосиновая лампа. В мягком оранжевом облаке женщина казалась еще красивее. Она нарядилась в белую кофточку, щедро расшитую крестом, на плечах — черный с красными цветами платок. Ей шло это яркое одеяние, и лейтенант невольно любовался ею.
Самогон оказался на редкость крепким. Лейтенант выпил стопку и жадно набросился на закуску. Хозяйка же только сдвинула черные стрельчатые брови, поднесла к точеному носу хлебную корочку и лишь потом принялась за еду.
Вторую стопку лейтенант поднял за счастье в этом доме.
— Какое тут счастье, — грустно сказала женщина. — Третий год без мужа. Как ушел в сороковом, так и не вертался. А теперь… — Она горестно махнула рукой и выпила.
Лейтенант совсем охмелел, забыл о лавке и улегся на разостланную кровать.
Женщина скрылась за занавеской. Она вернулась в длинной ночной сорочке, босая, задула лампу и подошла к кровати.
— Хорошо устроились? Ничего не надо?
Он ощутил ее горячее дыхание, выпростал из-под одеяла руки и прошептал дрогнувшим чужим голосом:
— Надо…
Она обхватила его за шею и жарко, влажно поцеловала. Он тоже поцеловал ее и сильно-сильно прижал к себе.
— Ну что ж ты? — изнемогшим голосом спросила она. — Или неумелый?
— Я еще никогда… — не чувствуя ни стыда, ни унижения, признался лейтенант.
Она тихо рассмеялась. И были в ее смехе и ласка, и застенчивость, и счастье.
— Сколько тебе годов? — спросила потом.
— Скоро двадцать.
— Боже ж мой, какой молоденький! — Она опять странно засмеялась, но уж не так, как в тот раз, а скорее с непонятной ему печалью.
— А ты что в городе делаешь, если не секрет?
То, что он задумал, не было секретом. Выслушав его короткий рассказ, она притихла и немного отодвинулась на край постели. Ему почему-то тоже захотелось побыть одному.