— Паскудник, — тяжело, как приговор, выпалил Большаков. — Чтоб и духу к утру не было!
Председатель, скрестив на груди руки, молча слушала. На обветренном лице ее не было ни осуждения, ни сочувствия.
Отворилась дверь, боком вошла повариха. В одной руке — большая сковородка с шипящей глазуньей, в другой — чайник. Дужка чайника накалилась, и повариха прихватила ее подолом юбки, оголив крепкую розовую ногу.
На столе уже стояла тарелка с хлебом и стакан с куском рафинада на донышке.
Повариха опустила на чисто выскобленную столешницу сковородку, чайник, оправила юбку и только потом кивком поздоровалась.
«Она или не она?» — Большаков искоса оглядел повариху и перевел глаза на фининспектора. Тот стоял, все еще ни жив ни мертв. И Большаков, еще раз сравнив ухажера с крепкой ширококостной поварихой, с презрением подумал: «Хоть бы мужик стоящий, а то ведь и смотреть не на что».
— Кушайте на здоровьице, — степенно пригласила повариха.
Большаков, насупившись, вскинул густые брови и сказал председателю:
— Двое нас, Екатерина Захаровна.
— Так мы… — смешалась она. — Мы только вам. Товарищ Токмач… — И покраснела до седых завитков на висках.
— Инструкторы, они тоже не одной диалектикой живут. И у них пузо подводит, — усмехнулся Большаков и подмигнул Котину.
— Я… Спасибо. Я сыт, — торопливо отказался фининспектор.
Большаков, не оборачиваясь, спокойно заметил:
— О вас и разговора нет, с голоду не помрете, последнее в солдатской семье отнимете.
— Извините, Пал Никитич, — сказала председатель и повернулась к поварихе: — Еще надо, Дарья.
— Одну? Две? — бойко спросила она.
— Одну, — твердо сказал Большаков.
— Так и тот же не сытый, — повела глазами в сторону фининспектора повариха, и искорки смеха перескочили от нее в глаза Большакова. Но он тут же наклонил голову и принялся сосредоточенно разминать папиросу.
Повариха убежала.
— Иди спать, Екатерина Захаровна, — сказал Большаков и проводил председателя до двери. — Иди. Доброй тебе ночи. Иди, иди.
Выдохнув густой клуб дыма, заговорил с Котиным:
— Был в МТС?
— Был.
— Как там?
— С наглядной агитацией у них… — начал было Котин.
— С ремонтом как? — хмуро перебил Большаков.
— Не ладится со «сталинцем». Мотор собрали, завести не могут.
— Гриша там?
— Там, в мазуте по уши.
— Н-да… Если к утру не управимся, туго придется.
— День-два в резерве есть.
— Резерв на особый день, брат-солдат, — неопределенно сказал Большаков, и Котин не понял, какой именно день имеет в виду секретарь.
В избу влетел рослый, но совсем молодой парнишка, шофер Гриша.
— Павел Никитович! — простуженно засипел с порога. — Хоть тресни, не заводится, и все!
Большаков, вздохнув, стянул с гвоздя кожанку, потом вернулся к столу и сунул в карман кусок хлеба.
— Не ждите. Приду, поем.
Усадьба машинно-тракторной станции, вернее, ремонтные мастерские, и если еще точнее — сарай, где чинили технику, располагался за деревней, на взгорье. Большаков посмотрел на свои недавно отмытые в луже сапоги, сожалеюще вздохнул:
— Пошли напрямик.
В сарае с просвечивающими дощатыми стенами при убогой желтизне керосиновых фонарей копошились в черной громаде трактора «С-60» рабочие, в большинстве подростки. Завидев секретаря обкома, они почтительно расступились.
— Не выходит? — почти весело спросил Большаков. Он любил свою мирную специальность, да и на фронте, в авиации, тоже имел дело с машинами и всегда пользовался случаем приложить свои сильные и умелые руки к технике.
— Не выходит, — нестройно отозвались рабочие.
— Давайте комбинезон.
Спустя три часа Большаков мыл соляркой руки.
— Шабаш. Гриша, минут сто двадцать на сон и — в город за подшипником.
— Записку бы, Павел Никитович.
— Напишу, — пообещал и вышел на воздух.
Земля слабо курилась. Над избами, что вразброс стояли в низине, поднимались редкие розовые столбики дымков. Дальние пригорки обметала золотистая кромка, а небо над головой еще звездило.
Большаков щелкнул портсигаром, досадливо крякнул и высыпал под ноги табачные крошки. Он огляделся без надежды встретить в такую рань курильщика, чтоб одолжиться, и неожиданно увидел, а потом услышал вихляющий по разбитой колее «виллис» секретаря Крутоярского райкома.
«С чего это Токмач летит?» — устало подумал. Сейчас ни с кем и ни о чем не хотелось разговаривать: так спать хотелось, что даже и не зевалось уже.