Котин попытался представить, что творится в эти минуты на фронте. Вернее, уже не на фронте, а просто в Германии. Батальон шел вдоль южной границы, но после форсирования Одера дивизию или даже всю армию, вероятно, перебросили на берлинское направление. Котин передал батальон капитану Чернову. Бывает же такое несоответствие: рыжий, а фамилия — Чернов! Вот Большаков — во всем большой: ростом, душой…
Он взглянул на часы. «Рано еще…» Но будить не пришлось, сам поднялся раньше срока и появился на крыльце, высокий, плечистый, посвежевший лицом, но все еще бледный. Под глазами тяжело морщились отечные мешки.
От сельсовета доносился непрекращающийся гомон.
— Ждут, — не то спросил, не то отметил Большаков.
— Екатерина Захаровна приходила уже. Все ждут.
Большаков насупился.
— Почему не разбудил?
— Приказано в шесть тридцать.
— Приказано, — проворчал Большаков и сунул руку за портсигаром. Вспомнив, что пустой, досадливо крякнул. — Ладно, пошли.
— А товарищ Токмач? — Неловко было начинать в районе митинг без «хозяина».
— Ну, минут десять обождем, — подумав, наверное, о том же, что и Котин, согласился Большаков и вдруг напустился: — Что ты за солдат без табаку!
— Некурящий, Павел Никитович.
— Некурящий! И хорошо, а товарища угостить должен.
Котин сорвался с места.
— Сейчас добуду!
— Куда! — резко схватил его за руку Большаков. — Ты кто, ординарец? Ты, брат-солдат, инструктор областного комитета партии. — Отпустил, уже спокойнее добавил: — Нос, конечно, к небу задирать нечего, но и вокруг начальства ни к чему виться. Ясно?
— Ясно, Павел Никитович.
— Ну и хорошо, что ясно. А вот где нам табачком разживиться — все еще вопрос, а?
Котин промолчал.
— Пошли, — решительно сказал Большаков и шагнул с крыльца. В тот же миг из-за поворота вынырнул «виллис», и Токмач, наодеколоненный, выбритый, но серый после бессонной ночи, с красными глазами, закрытыми толстыми стеклами очков, вышел из машины. Одернув новый френч, раскрыл и подал папку из красного дерматина с облезлым тиснением «На доклад».
— Обращение. Ко всем колхозникам и рабочим области. От имени нашего района. Уверен, что весь народ подхватит с энтузиазмом. День ударной работы в честь Победы над немецко-фашистской Германией.
Большаков начал читать с интересом, но вдруг нахмурился, густые брови срослись, вздулись бугры над переносицей.
— Почин, говоришь?
— Почин, — менее торжественно подтвердил Токмач, внимательно следивший за выражением лица второго секретаря.
— Ударный день?
— Ударный, — эхом отозвался Токмач, чувствуя, что совершил что-то неладное, но еще не понимая что. — Может быть, неделю? — предложил осторожно.
Подошла Екатерина Захаровна. Она была в своем обычном и, вероятно, единственном потертом демисезонном пальто с разномастными пуговицами. Лишь платок на голове был другим, праздничным. Видать, только и успела, что платок из сундука выхватить. А лицо было необычно: тихое, потерянное; в голубых глазах, увлажненных невыплаканными слезами, мягко светилось счастье и горе одновременно.
Глядя на Екатерину Захаровну, Котин подумал, что нелегко, трудно живется ей и работается. Теперь, когда придут мужчины, она, конечно же, с облегчением уступит председательский стул и заживет спокойно, как до войны.
— Обойдемся неделей, товарищ Степанова? — деловито обратился к ней Токмач.
— С праздником, — тихо и очень мягко сказала она, и Большаков крякнул с досады на свою оплошность.
— С праздником, Екатерина.
И троекратно расцеловался с ней.
— Неделей не обойдемся, — отрубил Большаков. — Дай бог в полторы-две управиться при нашей технике.
Екатерина Захаровна согласно кивнула.
— Полторы недели как-то не принято, — смущенно сказал Токмач и поправил очки. — Но можно и полторы. Такой случай!
— Такой случай, — выдохнул Большаков и вдруг спросил: — Водка в сельмаге есть?
— Все изъято! — поспешил доложить Токмач, довольный своей предусмотрительностью. — Я распорядился. Но самогон… Может быть, дать распоряжение?..
— Дать! — почти крикнул Большаков. — Всю водку, вино, все, что есть на складах и в районных загашниках, развезти по селам. И все еще, что можно. Пусть народ выпьет. За победу, за победителей, за себя, за тех, кто не дожил. А это!.. — С треском захлопнул папку. — Это потом. Заслужили мы один день на такой праздник? Заслужили миллионы неживых один день на поминки? На всех — один!
Лицо Екатерины Захаровны сделалось по-бабьему грустным, губы мелко-мелко дрожали.