— Здравствуйте.
— Добрый день, — отозвался мелодичный голос Марии.
— Здравия зелаю! — вслед смешно выкрикнул детский голосок.
Присутствие женщины еще можно понять, но ребенок!..
— Вы заместо дяди Тимофея?
Глаза немного освоились с сумеречным освещением. Мария все в том же белом фартучке; рядом — малыш в теплом костюмчике. Шаровары великоваты, подтянуты на грудь и подхвачены через плечи лямочками. На голове взлохмаченная копенка светлых волос.
— Заместо его. — Я опустился на корточки.
— А как вас зовут?
— Костя.
— Дядя Костя, — мягко добавила Мария.
— А меня Григорий Иванович, — малыш важно подал ручонку.
— Очень приятно, Григорий Иванович. Как же я тебя раньше не видел?
— А я спал. В нашем блиндазе.
— Мы втроем в блиндаже за домом живем, — пояснила Мария.
Я не спросил — кто третий.
— Обедать пришли?
— Да.
Конечно, в моем положении смешно и глупо ревновать. Да я, честно говоря, и не думал ничего такого о Марии, даже не знал, красивая она или не очень. Но, несмотря на это, авторитет Бабичева дал в душе трещину.
Мария поставила передо мной тарелку — не котелок! — с супом.
Из тарелки невероятно как вкусно есть. И насколько удобнее!
— Откуда у вас все это? Тарелки, фартук, ну и… другое.
— Люди ведь раньше жили кругом, — спокойно объяснила Мария.
От этой простой мысли, от естественного факта настроение мое изменилось. Конечно, разве я мог по газетным сводкам и военным очеркам представить, что в Сталинграде не только солдаты, а и обычные граждане. Ведь они жили здесь из поколения в поколение, в квартирах с мебелью, посудой, одеждой. И кошек наверное, держали…
— Ешьте, Костя!
— Да, да. Спасибо…
Значит, не все население эвакуировано за Волгу. Некоторые остались, как вот Мария с сыном.
— Григорий Иванович!
— Я вас слушаю!
— Научил его Тима, все в солдатики с ним игрался, — с улыбкой в голосе сказала мать.
— А вы ели? — запоздало спохватился я.
— Не беспокойтесь, успею, а Гришенька сыт.
— Я с бабушкой кушал!
— Свекровь с нами, — торопливо уточнила Мария. «Неужели отгадала мои нечистые подозрения?» — Совсем она от слез ослепла. И от землянки, конечно: пятый месяц прячемся.
— Почему же вы не уехали за Волгу?
— Как ее бросить? Всю жизнь с нами. Сколько я уговаривала, просила, плакала. Один ответ: «Где он найдет нас потом?» А муж на глазах под бомбу попал. Ничего не нашли, воронка до воды… Вот и остались, ждем… Второе будете?
Перехватило горло.
— Спасибо. Пойду сменю командира.
Попытался сказать что-нибудь ласковое мальчику и тоже не смог, только вихры пригладил.
— Разрешите остаться?
Я молча кивнул маленькому солдатику, подземному сталинградскому жителю, сироте.
— Одевайся, Гришенька, спать тебе пора, — строго сказала мать.
— Резим?
— Режим, Гришенька.
— Ладно. — Это словечко он явно перенял у Бабичева.
Встретились мы все вместе поздним вечером, перемерзшие, усталые, глуховатые от пальбы и взрывов. Ужинали, потом долго пили сладкий кипяток.
— Спит Гришутка? — спросил Бабичев. — «Резим»?
— Режим, — светло улыбнулась Мария.
— Вот что, Костя, — неожиданно напустился на меня. — Предупреждаю: никаких фокусов с Гришуткой! Тоже забаву нашли, уставу учить. Ему, как и нам, настоящего солдатского и так лиха перепало. Саркисян!
— Здэс, — поднялся разведчик.
— Я просил манку достать или гречки?!
— Просыл, товарищ командыр.
— Почему не принес?
— Нэт, товарищ командыр. Без грэчка старшина злой: «Куда столько продуктов набираешь?»
Бабичев покосился на Марию и оборвал разговор. Он немного, совсем немного навеселе, но я уверен, позовут к телефону, вмиг отрезвеет.
— Где инструмент?
Из-под кровати достали гитару.
— Спой, Мария, а? «Не за дальними морями», ладно? — Настроил гитару, взял аккорд, потом бережно, едва касаясь струн, стал наигрывать незнакомую мне мелодию. — Пой, Мария!
Кутаясь в мужское пальто с поднятым котиковым воротником, она подошла к Бабичеву. Кто-то подставил табурет, но Мария не присела. Длинное пальто; лицо в меховом раструбе воротника печально и задумчиво. Было в ее облике что-то истинно русское: то ли синие глаза с загнутыми ресницами, то ли тонкий, слегка вздернутый нос, то ли ровный овал лица, то ли… Не знаю, что именно, но лицо Марии — лицо русской женщины. Она смежила ресницы и запела. Голос, не сильный, мягкий, раздумчивый, с тонкими, непрерывными, как волны в неторопливой реке, переливами, то усиливался, то замирал до сердечного стона.