…Мы бежим к троллейбусу. На остановке очередь. Удается перехватить свободное такси. Дорогой ничего не спрашиваю: не могу говорить.
У подъезда опережаю, стремглав проскакиваю лестничный марш.
— Сюда! — возвращают меня, распахивают дверь. Не могу сдвинуться с места, сердце зашлось, поднялось к самому горлу.
— Ты, Володенька?
— Да, мама.
Наконец удается оторвать от пола чугунные ноги.
Женщина с седыми висками неуверенно-вежливо наклоняет голову.
— Раздевайтесь, пожалуйста. — Голос спокойный и такой же мелодичный, как двадцать три года назад.
Только и могу поблагодарить кивком.
— Проходите, пожалуйста.
«Не узнала. Не узнала!»
— Кто? — доносится из-за портьеры незнакомый мужской голос. Знакомый! Голос Бабичева!
Медленно иду к портьере, срываюсь, влетаю в другую комнату и останавливаюсь как вкопанный.
Он сидит в кресле с необычно высокой спинкой, на коленях развернутая газета.
Несколько мгновений молча разглядываем друг друга. Лицо бледное, нездоровое, от матового румянца во всю щеку и следа нет, волосы черно-смолистые, но сильно поредели. А глаза прежние, цепкие, живые.
Бросаюсь в объятия. Мы оба плачем, беззвучно, только плечи содрогаются. Но вот доходит до сознания, что Бабичеву тяжело. Опускаюсь на колени, и нас разделяет велосипедное колесо инвалидного кресла.
Володя поднимает меня с пола.
— Ильин, Костя, — обессилевшим голосом шепчет Мария и припадает к груди. Я целую седые волосы.
— Мария, Мария…
Первым приходит в себя Бабичев.
— Володя! — Он что-то шепчет ему и весело кричит: — Покорми лейтенанта!
Сын убегает, а я опять наклоняюсь к Бабичеву, наши руки сцепились, мы жмем их изо всех сил.
…Уже выпита бутылка «Московской», но я еще ничего не знаю, кроме того, что они вместе и Володя их сын. Бабичев выпытывает все подробности моей жизни. Как ни пытаюсь переключить разговор, ничего не выходит.
— Ладно, ладно. Знаю вас, корреспондентов, уцепитесь, всего наизнанку вывернете.
— Пока что ты, Иван Маркович, меня выворачиваешь! — Как-то само собой получилось, что я называю его на «ты». Бабичев удовлетворенно смеется.
— За твои успехи, Костя! Рад, что все хорошо у тебя.
— Мария, ну хоть вы пожалейте, рассказывайте!
Она глубоко вздыхает:
— Мало веселого. Сами видите…
— Но что тогда, в Сталинграде? Как вы нашлись?
— Очень просто… Побежала в тот дом. Не знаю уж, как добралась… Стала разбирать кирпичи. Потом какие-то солдаты помогали. Саркисяна и телефониста…
— Белякова, — подсказывает Бабичев. Он прижал голову к высокой спинке кресла, сидит, как изваяние.
— Да, Белякова… Только Ваня еще дышал. Санитары унесли его к Волге, а я вернулась домой…
Губы Марии дрогнули, прижала к глазам платок.
— Не надо, мать, не надо, — нежно приговаривает Бабичев, поглаживая плечо. Она пересилила слезы.
— Вернулась, а там — воронка… Дальше ничего не помню, и что делала, и кто к переправе отвел… На берегу раненых полным-полно. Пришла санитарная машина, увезла одну партию. Немцы разбили настил. Пока ремонтировали, стали раненых на руках переносить… Кто-то в полушубке, врач наверное, распоряжался. Шоковых велел не трогать. Рядом со мной солдаты взялись за носилки, но врач приказал оставить: «Безнадежный». Перевела глаза на безнадежного и… Потом переправу отремонтировали.
— Восстановили.
Мария повторяет эхом:
— Восстановили. В первую же машину Ваню забрали. И я с ним поехала. Оказалось, что и сама ранена… — Приложила правую руку к плечу. — Потом уже в Ленинске отошла немного. Он меня спас. Всем он теперь для меня был, вся жизнь в нем. Назвалась женой… Рана зажила, устроилась санитаркой. Так и ездила с ним из одного госпиталя в другой.
— Без Марии не выкарабкался бы. Так, кажется, Жмак говорил? Где он, не знаешь? А Луков, батя?
О Жмаке не слыхал, Луков в отставке. О Кощихине еще не говорено ни слова. Я предупредил Володю, чтобы и он пока молчал. Зачем — сам еще не знаю.
— А я тебя не считал в живых… — признаюсь.
— Давай еще по одной? Налей, Володя. Нам только.
Володя почти и не пил, так, для компании.
— Тебе бы тоже не следовало, Ваня, — мягко советует Мария.
— Ладно, не буду, а ты выпей, Костя, выпей. За Сталинград, за ребят…
— Что у тебя все-таки?
— Все, — отвечает за мужа Мария. — Если бы не позвоночник… Ведь…
— Ведь, ведь, в лесу ведмедь, — перебивает Бабичев. — Будем! Ладно, — говорит потом, — живем, в целом, нормально. Мои работают, пенсия на меня. Володя в вечернем институте… Давай лучше споем, а? Где инструмент?