— Опять за старое, — недовольно сказал Маринин. — Оформляй документы, не откладывая. Одну рекомендацию я дам, если хочешь, конечно.
А вскоре «крестный» Кузяева Сергей Михайлович Маринин уезжал на фронт комиссаром.
— Вот оно как, — с укоризной сказал, прощаясь, Кузяев. — Мне, значит, в тылу место, а вам — впереди, на лихом коне.
Маринин обнял Петра и, не в силах скрыть радости, ответил:
— Честное слово, я не виноват: повезло как-то.
— Много раз просились?
— Много.
— Я тоже начну писать. — Петр упрямо сжал губы.
Наступил сорок второй год. Фронт все ближе подкатывался к Тамбову. Город бомбили. Радио передавало тревожные сводки. Многие жители эвакуировались.
— О-го-го… Надо уезжать, пока не поздно, — сказал Кузяеву знакомый бухгалтер и, подняв ногу, покрутил ортопедическим полуботинком. — На таких двоих, как у нас с тобою, далеко не убежишь.
Заговорила об отъезде и Аня. Неожиданно свалившееся на них горе — преждевременное рождение ребенка — лишило жену былого спокойствия и уверенности.
— Уедем, — предложила она. — И жить здесь негде…
— Чем мы плохо устроились? — возразил Петр. — Дом хороший, не гонят. Хозяйка — славная женщина.
— Тетя Женя — да, но муж ее… Сколько я из-за него слез пролила! Как выпьет, так и начинает: «Молодчина, Анка, толково выбор сделала. С таким мужиком никакая война не страшна».
Петр потемнел, но сдержал себя.
— Сам-то он тоже не вояка. Ноги хотя и целы, да никудышные, как колоды, распухают.
— Уедем, — Аня заплакала.
Он стал гладить ее волосы, плечи.
— Хорошо, завтра поговорю.
Петр с утра сразу отправился в райком.
— Чего такой злой, товарищ Кузяев? — встретил новый секретарь.
— Отпустите на фронт. Не могу больше, — глухо сказал Петр. Секретарь внимательно оглядел его. Помолчал. Затем поднялся из-за стола.
— Пойдем, познакомлю с одним товарищем.
Секретарь представил Кузяева незнакомому военному с двумя «шпалами» и танками на черных петлицах и ушел.
Петр и майор остались наедине. Майор попросил рассказать о себе. Беседа затянулась.
— Пожалуй, что-нибудь можно сделать, — сказал, наконец, майор.
— Только не в тылу! — заторопился предупредить Петр. — И не писарем, не кашеваром, не бухгалтером на каком-нибудь складе.
Майор выслушал это без улыбки.
— У меня только тыловые должности. Других нет.
Петр встал.
— Тогда извините, зря время потратили.
Не обращая внимания на горячившегося Кузяева, майор спокойно повторил:
— Только в тылу, в глубоком тылу.
— До свиданьица!
— В тылу противника.
Петр замер.
— Как вы сказали? — переспросил. Ему показалось, что он ослышался.
— В тылу противника. Дело ответственное, серьезное и очень опасное. Так что лучше подумать.
— Да я уже столько передумал, товарищ майор!
— С Анной Ивановной посоветуйтесь.
— Говорил с ней! Согласна, жена ведь. Комсомолка.
— Об этой должности вы еще не говорили, Петр Иванович. А дело, повторяю, необычайно опасное.
Майор отговаривал еще долго и серьезно, но Петр уже знал: желание его, сильное, выстраданное, сбывается.
Оформление документов заняло немного времени. На медкомиссии военврач второго ранга, взъерошенный, усталый, бегло взглянув на протез, передернул плечами:
— Что тут проверять — не понимаю. Делать им там нечего. Не годен! Подчистую.
Петр с трудом скрыл торжествующую улыбку.
Повестку принесли 26 июня, в день рождения. И как год назад не пришлось отгулять свадьбу, так в этот раз не отпраздновали двадцатишестилетие Петра.
Аня разрыдалась. Петр никак не мог успокоить ее.
— Не пущу, не пущу, не пущу, — повторяла она.
Петр сорвался, вспылил, впервые накричал на Аню:
— Не пустишь, так уйду! Но только больше не жена ты мне!
В дверях неожиданно появился хозяин. С трудом передвигая распухшие ноги, вплотную приблизился к Петру.
— Чего орешь? Супруга она тебе! Какая же женщина без слез мужика своего на войну отпустит?
Аня притихла, втиснула лицо в подушку.
— Когда идти? — деловито спросил хозяин.
— В восемь, — ответил Петр и виновато дотронулся до вздрагивающего плеча жены.
— Давай, Анка, — продолжал хозяин, — помоги моей старухе стол накрывать. Негоже без посошка человека в дорогу отправлять.
Вдоль поезда толпились группами и парами суровые мужчины и печальные женщины. Дети хныкали; те, что постарше, держали себя по-взрослому, строго и печально.