Его тащили к той очень малочисленной группе этапа, которая опускалась на Котловую, и энергичным рукоприкладством принуждали не сопротивляться.
Вот тут мне очень захотелось быть среди карабасовских активистов, чтобы тоже иметь возможность дать пинка этому пламенному трибуну. Да, Котловая - это правильный адресок не только для него, но и для всех прочих пламенных политических трибунов. Пользы от этих, хоть товарищей, хоть господ - никакой, а вреда - порой на годы и десятилетия. Потому что основная задача пламенных политических трибунов всех времен и народов - собирать толпы и взвинчивать их. А любая взвинченная толпа в охотку откликнется на любой призыв, а толпа науськиваемого на кого-то или что-то молодняка - откликнется самой первой. На демонстрацию? Да хоть сейчас готовы. И агрессивной стае молодняка будет всё равно, что написано на знамёнах и транспарантах этой демонстрации. Для этой стаи будет важно, чтобы древки тех знамён и транспарантов были крепкими. Чтобы не ломались как спички, когда молодняк начнёт крушить стёкла и черепа.
Так что напрасно этот господин протестует и упирается - по нужному адресу его отправляют.
... Ещё раз обнявшись с Андреем на прощанье, и выразив уверенность, что давку на Придорожной он выдержит, сможет как-нибудь протолкнуться в лифт, идущий оттуда на Сортировочную, и подать здесь на апелляцию, я и Евгений Семёнович тактично оставили его наедине с роднёй и стали бродить среди этой многочисленной группы, не очень тактично прислушиваясь - что же происходит на других свиданиях.
Как и на всяких проводах на Земле, здесь тоже было много чего наигранного, главным образом - бодрячества. Прислушались внимательней к одной семейке.
...- А чем это он тебя, Петя, так сильно по голове ударил, что она у тебя до сих пор какая-то скособоченная?
- Монтировкой, дядя Миша. С ней за пазухой и пришёл ко мне домой. Но сначала... вот ведь гад... Сначала вместе со мной вылакал две бутылки моего самогона, и только, когда узнал, что выпить больше у меня ничего нет - вот только тогда он мне и врезал по башке монтировкой.
- За что же он тебя так?
- Я с его сожительницей согрешил. С Ленкой Семихвостовой. Да вы её все знаете. Раз семнадцать согрешил. Всякий раз одинаково: когда подвозил её до Лихово, где она на рынке торгует. Съезжал с дороги на обочину и прямо в машине грешил. Признал свою вину на собеседовании, чего уж там...
Мать Петьки сварливо возразила:
- Это, сынок, Ленка во всём виновата. Нечего было ей своим задом перед тобой вертеть!
Матери и здесь матери! Да нашинкуй Петька кого-нибудь в тонкую лапшу - и тогда мать нашла бы для него какое-то оправдание и обвинила во всём нашинкованного.
По обиженному виду Петьки было понятно, что на каком-нибудь земном суде он и сам предпочёл бы обвинить в своём падении Ленку: да, это она своим вертлявым задом сбила его с пути праведного. Но здесь, на Сортировочной, малый поступил разумно, решив, что на собеседовании правильней будет сразу слёзно покаяться, чем хитрить, изворачиваться, выдвигать сомнительные версии и загреметь за это враньё на какую-нибудь нижнюю станцию преисподней, а не на Придорожную. И, стало быть, если грешник на собеседовании не юлит, не завирается, если искренне раскаивается, то прелюбодеяние не обязательно искупается где-нибудь на Костоломной? Или товарищи, проводящие собеседование, как и матушка Петьки, тоже посчитали, что в его грехопадении большая часть вины лежит на Ленке Семихвостовой?
...- Ну, а чего теперь, Петенька, горевать? Хоть и в Нижнем хозяйстве ты окажешься, но ведь не там... не там, где самое пекло...- мать хоть и пытается приободрить Петьку, но едва сдерживается, чтобы не всплакнуть.
Дяде Мише бодрый тон даётся лучше:
- Везде, Петруха, люди живут...
- Да, вам, обитателям рая, хорошо говорить, что везде люди живут, - совершенно обоснованно скривил рожу Петька.
Петькина матушка, осуждающе взглянув на дядю Мишу за его психологический промах, хотела бы, наверное, более удачно примирить сына с Нижним хозяйством. Например, по земной привычке посетовать, что и в раю есть к чему придраться. Но так и не найдя для такой придирки ни единого повода, только горестно качала головой, понимая, что, скорее всего, видит сыночка в последний раз.
- А где же отец? - Петька только сейчас разглядел недокомплект среди родственников, что было бы очень обидно для тятеньки, узнай он об этом. - Почему он не прилетел на свидание со мной?
- А папа, сынок, не в рай ведь попал, а, как и ты, в Нижнее хозяйство. Но не на Придорожную, а намного ниже. В Карьере ему теперь вечный срок отбывать, -проинформировала его мать.
И никакого сожаления не было заметно у матушки Петьки. Похоже, она была даже рада тому, что муженёк хотя бы в раю не будет отравлять ей жизнь.
Вот тут-то Петька сразу перестал недовольно кривить рожу, осознав, наконец, как ему повезло по сравнению с папаней: одно дело - вечные каторжные работы в Карьере; и совсем другое - всего лишь время от времени драться на Придорожной за место в лифте на Сортировочную.
...Потом мы с Евгением Семёновичем подошли к партии офицеров, этапируемых на станцию Ни Шагу Назад.
Понятно, что генерал Караев раньше меня вслух обратился с этим вопросом к зевакам:
- Товарищи, а кто же попадает на станцию Ни Шагу Назад?
Были знатоки:
- А командиры всех чинов да званий. Командиры-самодуры, разумеется.
Второй добавил:
- Эх, говорят, какие огромные этапы дала туда самая великая наша война!
Это понятно. Многие отцы-командиры, не задумываясь, клали на той великой войне своих солдатушек под огнём противника такими огромными штабелями, которых военная история не знала до этого. И не величина ли тех штабелей из солдатских тел - главное основание называть ту войну великой. Сейчас из того командирского поколения почти никого не осталось. Но и в самое мирное время мало ли чего может натворить по самодурству военачальник - подлодку утопить; целую эскадрилью самолётов с горой столкнуть; или на учениях не по тому квадрату из всех своих 'Градов' пальнуть, смешав с землёй чей-то личный состав и приданную ему технику...