Я надеялся, что активная самозащита должна на таком собеседовании если не приветствоваться, то и не пресекаться. Сразу принудить грешника 'рвануть на груди тельник': 'Нечего тут и разбираться, я заслужил самого строгого наказания - жарьте меня, черти окаянные!' - какое же это будет собеседование? Так что, если во время его проведения и от меня хоть что-то будет зависеть, надо постараться не загреметь на Котловую и ближайшие к ней станции. Ну а на станцию Светлое будущее я никак не попаду. Не той я масти грешник.
Прибыл точно в назначенное место.
Никого и ничего, но понимаю, что пришёл куда надо. Меня мысленно информируют, что в общении со мной будут участвовать трое. Учитывая земные представления о справедливости, один из них будет в роли прокурора, другой - в роли адвоката, а третий станет судьёй. Для моего удобства мне предоставляется 'техническая' возможность материализовать их и наделить внешними чертами. Таким же образом я могу создать для предстоящего действа какое-то помещение - комнату или зал и даже разместить там зрителей.
Неплохое начало: какими чудесными способностями наделён я на время собеседования, и какое гуманное обхождение со мной поддерживается. Увы, недолго мне пользоваться этими подарками. Каким бы ни был справедливым и гуманным предстоящий суд-собеседование, а путёвочку я получу не на морской курорт, а на одну из станций преисподней.
Как только мне дали понять, что общение начинается, я материализовал членов суда. Прокурором представил одного из старослужащих сержантов той роты, в которой отбывал воинскую повинность. Он от природы обладал голосом и взглядом, в которые природа не заложила и крупицы пощады. Служба дополнила эти природные дары ещё одним свойством, необходимым каждому старослужащему сержанту - ехидством в общении с молодыми солдатами.
Судьёй у меня стала дама. Тут я представил киноактрису, которая во всей сотне картин, в которых снималась, исполняла роли 'строгих, но справедливых' тёток.
А вот адвокат, при всех появившихся у меня 'технических' возможностях, никак не получался. Скользким, неопределённым он у меня выходил. Ни одного конкретного земного персонажа не мог припомнить в качестве образца для воплощения. Образ получался только собирательный. Или для адвокатов такая размытость образа - норма?
На Земле в зале судебного заседания я был зрителем всего один раз. Маленьким был зал, но и я не великая шишка, хватит с меня и такого, его и воссоздал.
Представить и публику? А смогу ли я, даже при поддержке адвоката, удерживать чужих для меня людей на своей стороне, смогу ли заставить их сочувствовать мне? Не получится ли наоборот, и это скажется отрицательно на результате судебного заседания? Васю с Моней посадить в зал? А хотелось бы мне, чтобы они знали о всех моих грехах? Нет, обойдёмся без публики.
Для ещё большего приближения всего события к земной обстановке я представил, что на столе перед судьёй в тоненькой серенькой папочке лежит моё 'Дело'. Или пусть папка будет пухлой? Достаточно у меня грехов и на объёмистое 'Дело'?
Сработала и эта моя задумка - моё 'Дело', каким я его и представлял, появилось на столе судьи. Чувствую себя настолько бодро, что захотелось немного похулиганить, и пока собеседование не началось, успел дописать под 'Делом': 'грешник ordinarius'. Не нагрешу ещё больше такой подсказкой суду? А если и нагрешу, то какой это грех.
Вот судья уже за столом.
- Ну, что же, пусть ваше 'Дело' имеет такой внешний вид, - согласилась с моим самоуправством 'строгая, но справедливая тётка'. - А вот насколько вы обыкновенный грешник - с этим мы сейчас и будем разбираться.
И тут же она предлагает: 'Давайте начнём с греховной мелочишки' - и предоставляет слово прокурору.
Тот спрашивает меня:
- Скажите, грешник, сколько всего раз, по-вашему, вы соврали в своей земной жизни?
Порадовался, насколько это здесь было возможно: значит, даже прокурор будет обращаться ко мне вот так, как мне бы и хотелось - грешник. А то ведь некоторые из приходящих на собеседования сразу нарекали сами себя заблудшими овцами, презренными червями и другими обидными прозвищами. И этим самобичеванием очень обезоруживали себя психологически. У заблудшей овцы, по-моему, куда меньше желания отвоёвывать своё место в Нижнем хозяйстве, чем у бодренького грешника обыкновенного. Презренный червь без всякого обсуждения согласится отправиться на любую станцию, а вот обыкновенный грешник, сохранивший ещё остатки человеческого достоинства, может и побороться за местечко повыше первоначально предложенного ему.
Тут же мой адвокат обращается к судье:
- Прошу, ваша честь, отклонить этот вопрос - как же может этот грешник ординариус помнить такое огромное число? Ни природные способности, ни образование не позволят ему совершить такой математический подвиг.
Не понравилась мне такая линия защиты - подтолкнуть меня 'косить' под малограмотного дурня. Да что взять с назначенного адвоката. Или это он, видя, что материализовался у меня в таком рыхлом, малосимпатичном человеческом облике, в отместку недорабатывает?
И здесь хвастануть, что на Земле был артиллерийским вычислителем первого класса, а потому дурнем набитым быть никак не могу? Нет, не буду сам напоминать об этом. В моём 'Деле' наверняка есть справка и на этот счёт.
Судья обращается ко мне:
- Если с такими числами вам не сладить, и вы опасаетесь тронуться умишком, можете не отвечать на этот вопрос прокурора.
Да, похоже, судья у меня получилась не зверюга.
Нет, в молчанку я играть не стану. Не такая уж сложная здесь арифметика. Если предположить, что врал я в той или иной форме по десятку раз на дню... Хватит? Хватит-хватит - ведь в какие-то дни даже из дома не выходил, а самому себе никогда не наврёшь столько, сколько другим. Хотя и тут, дав волю воображению, удавалось сделать денёк не совсем пустым в этом отношении.