- По-моему, ваша честь, за всю свою сознательную жизнь я соврал не меньше ста пятидесяти тысяч раз.
Прокурор театрально воздел руки вверх:
- Нет, ну какое кокетство - 'не меньше'! Допускаю, мол, что вранья может быть и больше, но разве что на десяток-другой случаев. А ведь, судя по его глазам и выражению лица, наверняка не меньше миллиона раз соврал в своей жизни.
Прокурор явно переоценивает свои способности физиогномиста. У меня никогда ещё не было большего настроя на честность. Впрочем, прокурору положено компрометировать меня. В свою очередь адвокат, защищая меня, утверждал, что моя простоватая физиономия доказывает как раз обратное: в своей земной жизни я не мог соврать намного больше заявленных мной ста пятидесяти тысяч раз.
Судья, заглянув в моё 'Дело', перелистала несколько страниц:
- Грешник преуменьшил это число всего на неполных пару тысяч. Это допустимо. А теперь скажите нам, сколько, по-вашему, вы ещё совершили различных деяний, кроме вранья, которые уже должно назвать грехами, но тоже ещё не очень большими?
Это число у меня, как и у всех землян, конечно, должно быть поменьше, чем 150 тысяч. Но и такое не каждый сможет вот так сразу и более-менее точно сосчитать, если ему не приходилось до этого иметь дело с большими числами.
- По-моему, таких деяний я совершил тысяч восемь... с половиной... - неуверенно ответил я.
Прокурор опять среагировал с явным переизбытком театрального пафоса:
- С такой-то пёстрой биографией - и всего восемь с половиной тысяч! Да только работая несколько лет в эпоху развитого социализма в одном из самых престижных ресторанов Москвы, в ресторане Дома актёров, и только приобретая по блату с его склада дефицитные продукты, подсудимый наверняка совершил не одну сотню таких грехов.
Адвокат тут же вступился за меня:
- А кем работал в том ресторане мой подзащитный? Простым грузчиком он там работал. А много ли мог приобрести по блату дефицитных продуктов с того склада простой грузчик? Только столько, сколько позволит ему заведующая складом. А у неё, бедняжки, кроме тех должностных лиц театрального мира, которым надо делать регулярные подношения, столько ещё просителей всяких! Только дней рождений у известных актёров может быть несколько в один день. И все клянчат у неё чего-нибудь вкусненького к праздничному столу. Грузчикам перепадали сущие крохи. Мой подзащитный ещё наговаривает на себя: если даже приобретение со склада раз в месяц палочки финского сервелата считать греховным поступком, то и тогда их за ним в общей сложности - не больше пяти тысяч.
Полистав моё 'Дело' и произведя про себя какие-то подсчёты, судья говорит:
- Кроме вранья, в 'Деле' оного грешника зафиксировано ещё восемь тысяч четыреста восемьдесят девять незначительных греховных поступков.
Вот так: можно было на Земле ещё одиннадцать небольших грехов совершить, и всё равно посрамить прокурора.
Но прокурор, не веря в такое скромное, по его мнению, число, просит судью ещё раз посмотреть в моё 'Дело' и убедиться в правильности подсчётов.
В это время я, удовлетворённый тем, что посрамил прокурора, мысленным 'шепотком' спросил у своего адвоката:
- Скажите, пожалуйста, а какая в среднем эта цифра?
- В среднем - тринадцать тысяч, - ответил он мне тем же способом. - Но это в среднем. В деле грешника, который проходил собеседование перед вами, насчитывалось двадцать четыре тысячи семьсот шестьдесят восемь грехов такого рода, не считая более значительных. Его мне так и не удалось вытащить из этапа в Парную. Прокурор победил.
Я как можно 'тише' подумал про себя: 'Выходит, я почти что святой по здешним меркам: всего-то неполных восемь с половиной тысяч таких грехов. Вот тут, пожалуй, и публика со своим хорошо слышным вздохом восхищения не помешала бы'.
Но адвокат всё-таки расслышал мою мыслишку и порекомендовал мне не торопиться с такими настроениями: 'Не столько количеством грехов определяется итоговая греховность человеческой жизни. Были у нас тут грешники, у которых в 'Деле' всего-то пара десятков грехов, но каких! То, что они проделывали с людьми в своих служебных подвалах - это трудно представить и невозможно понять. А дома и на досуге - милейшие зачастую были люди. И общественники, и физкультурники, и на субботнике они первые, и в самодеятельности они запевалы. А уж с детьми, собачками и с котиками - не оторвёшь тех от него. Но в душе - законченные палачи-садисты. Так что грехи грехам рознь. Вот увидите, прокурор ещё сделает акцент на этом'.
Судья убедилась в верности своих подсчётов, о чём и уведомила обвинение с защитой. Тогда прокурор решил сделать то, о чём предупреждал адвокат, и даже в моей греховной мелочишке откопать на меня настоящий компромат.
- Скажите, грешник ординариус, а все ли из тех восьми с половиной тысяч грехов были такими уж незначительными? - и тут же, обращаясь к судье, язвительно предсказал: - Вот увидите, сейчас начнёт юлить, изворачиваться и не вспомнит, как, например, однажды, голодая третий день, задумался - а не стырить ли с магазинной полки плавленый сырок. То есть, задумывал совершить кражу. Кражу!
Я набрался наглости поправить прокурора:
- Не из восьми с половиной, а из восьми тысяч четырёхсот восьмидесяти девяти...
- Мало ли чего задумывал в своей жизни мой подзащитный, - вопрошал адвокат. - Но ведь он так ни разу и не стырил в магазинах ни плавленого сырка, и ничего другого.
По-моему, с очень заметным душком получился этот защитный выпад: будто всю свою земную жизнь я только и мечтал, как бы стырить что-нибудь с магазинных полок, да так не сумел. И не свернут ли окончательно на феню прокурор и адвокат в своей полемике?
Прокурор с защитником сцепились в схватке о серьёзности моих намерения стащить хоть какую-нибудь мелочь с магазинных полок, и по какой категории грехов должны проходить такие намерения. Прокурор, всё-таки согласившись, что ни одного плавленого сырка я так и не стащил, непоколебимо стоял на том, что не смог я этого сделать не по причине моей честности и законопослушности, на чём настаивал защитник, а потому, что всегда чувствовавшие мои намерения охранники не сводили с меня глаз.