...Закончив с греховной мелочью, судья предложила рассмотреть те мои грехопадения, которые уже действительно можно было считать серьёзными. Она предоставила слово прокурору. Тот заявил:
- Возьмём такой пример: за всю свою земную жизнь оный грешник 517 раз сказал: 'Убил бы гада!' Да, 514 раз он говорил это только про себя, но согласитесь, что заповедь 'Не убий!' и в таких случаях была им попрана. Помысел-то налицо. Разве это уже не серьёзный грех?
Заведённый прокурором, защитник старается выполнять свою работу добросовестно. Не давая мне возможности каким-нибудь поспешным ответом навредить себе, он опережает меня:
- Ваша честь, но ведь все 517 раз это были действительно самые настоящие гады, достойные самого серьёзного наказания.
Между обвинителем и защитником разворачивается соревнование - кто из них лучше знаком с моим 'Делом'. Прокурор напоминает:
- Даже те три гада, о желании убить которых оный грешник говорил вслух и громко под одобрительные комментарии окружающих, - даже они не заслуживали такого приговора. Одному, да и то только по законам Саудовской Аравии, достаточно было отрубить руку. А второму, да и то только по традициям дикого амазонского племени Корубо, можно было отрубить обе руки, отрезать оба уха, вырвать у него язык, этим и ограничиться. А всем остальным вполне хватило бы пары лет общего режима, а то и вовсе условного наказания.
Мой адвокат искренне удивился:
- Так уж прямо и всем остальным? А, например, изобретателям РЭПа тоже, по-вашему, хватило бы пары лет общего режима, а то и вовсе условного наказания?
Прокурор замялся, медля с ответом, признавая тем самым, что он дал маху, сразу не сделав соответствующего примечания.
- Да, изобретателям РЭПа действительно следовало бы впаять хоть какой-то тюремный срок. Ну, а исполнителям - тем 15 суток обычного российского СИЗО было бы вполне достаточно.
- Надеюсь, в вашем варианте 15 суток СИЗО - это ведь за каждое исполнение? - напористо спросил адвокат.
Забыв на время про меня, прокурор и адвокат опять сошлись в горячем споре - какое наказание ещё на Земле было бы справедливым для изобретателей и проповедников РЭПа, этого гнусного надругательства над величайшим достоянием человечества - музыкой.
Увлечённая этой профессиональной полемикой, про меня, похоже, подзабыла и судья, с азартом вставляя иногда свои заинтересованные реплики в спор прокурора и адвоката. И хотя это общение проходило в очень быстром темпе, можно было понять, что судья была, скорее, на стороне адвоката, а, значит, и на моей стороне. Если я правильно понимал её замечания в этом споре, то, доведись ей разбирать 'Дела' изобретателей и самых известных исполнителей РЭПа, они бы у неё, как пить дать, загремели на самые нижние станции Нижнего хозяйства. А в конечном итоге судья если и не полностью оправдала все мои 517 'убийств гадов', то постановила, что на тяжёлый, непростительный грех ни один такой помысел не тянет. И она тут же, предупредив в этом прокурора, предложила мне, не торопясь, припомнить - сколько же я совершил в жизни таких грехов, за которые и сам не нахожу себе никакого прощения, и за которые готов понести самое тяжёлое наказание.
Ну, эти-то позорища мной не раз считаны-пересчитаны, и никакой склероз или оглобля не выбьют их из моей головы.
- Восемь, ваша честь.
Судья заглянула в моё 'Дело':
- А по нашей статистике, за вами таких поступков - только семь.
Вот как! Выходит, греховная статистика тут для нашего брата порой может быть и щадящей. Интересно, это какое же одно моё позорище из восьми не учитывается в этом вопросе? Я был уверен, что все восемь не подлежат никакому переосмыслению, обжалованию и пересмотру. Ни одним из них я так и не набрался духа поделиться с кем-нибудь на Земле, и, вопреки любой статистике, для себя самого я никогда не смогу уменьшить это число.
Суд разобрал на молекулы все мои попавшие в 'Дело' самые позорные поступки. Ну, а дальше - как повелось во всех судах. Прокурор считал, что и семи вполне достаточно, чтобы отправить меня в одно из самых горяченьких местечек преисподней. Защитник настаивал, что нет никаких оснований опускать меня ниже станции Ура: даже во всех моих семи самых позорных поступках не наберётся в общей сложности столько греха, сколько бывает порой у других грешников только в одном. А 'Ура!' в своё время я орал так же старательно, как и все мои современники, так что буду смотреться на этой станции не хуже других.
Приняв к сведению замечания обвинения и защиты, судья повернула разбирательство в сторону тех моих земных дел, которые лучше всего могли бы оправдать и моё пребывание на белом свете, и моё направление не на самые нижние уровни преисподней.
- Вы ведь занимались литературой, и кое-что у вас было даже опубликовано?
- Пустая мелочь, не достойная серьёзного внимания, - тут же вставил своё слово прокурор. - Эти редкие упражнения левой рукой на правом колене оный грешник не имеет никакого права так называть: 'Занимался литературой'. Это всё равно, что кто-то объявил бы себя строителем, а за всю свою жизнь сколотил один дощатый сортир на своём огороде, да и тот скособоченным получился.
Увы, мой защитник не смог придать моему скромному творчеству какую-то большую, чем обозначил прокурор, масштабность и востребованность, и в своём слове лишь напирал на то, что лучше иметь на огороде хоть какой-то сортир, чем вовсе обходиться без него. Да и можно ли было как-то более весомо опротестовать глумливую, но справедливую прокурорскую оценку моим литературным делишкам.