- Увы, не припоминаю я в своей жизни таких поступков, - в этом моём ответе не было ни малейшего кокетства.
После этого судья предупредила, что обсуждения приговора будет скрыто для меня, и какое-то время я останусь наедине с собой.
А чего тут обсуждать. Пребывая уже продолжительное время на Сортировочной, я выведал много прецедентов таких дел. Не сомневался - буду отправлен на станцию Яма. Потому как основным моим грехом, поглотившим все прочие, суд справедливо посчитает позорно низкую реализацию способностей, данных мне от рождения. Вот на станции Яма таким, как я, грешникам и приходится зарывать и откапывать свой талант, зарывать и откапывать, зарывать и откапывать... И чем больший талант был тебе дан, тем с более глубокой ямой придётся иметь дело. И так - вечность. Вечность!
Я уже знал, что Яма - четвёртая сверху станция в преисподней. После станций Ура, Придорожной и Скуки смертной. На проводах этапов в Нижнее хозяйство не раз замечал, что на эту станцию отправляются весьма многочисленные группы. Как много, оказывается, людей зарывают в землю свои способности.
Первый разговор на эту тему был у меня с человеком, который тоже только ещё ожидал собеседования. Двенадцать романов человек начинал писать, но каждый раз бросал. Только, говорит, разбег возьму, как опять приходит в голову всё та же мысль: а вдруг вот-вот третья мировая война разразится, или огромная комета врежется в Землю, или йеллоустонская мина всё-таки рванёт? 'А что, - согласился я из вежливости, - очень весомые аргументы для того, чтобы не замахиваться на романы. Все - мегатонные. К тому же, как ни напиши роман, а всё равно скажут, что 'Анна Каренина' - лучше'. Посудачили мы с ним в тот раз - а как примут эти аргументы на собеседовании? Ну, как его примет прокурор - понятно: подвергнет осмеянию. А защитник сможет что-нибудь выжать хотя бы из третьей мировой войны? Дальнейшие события показали - не смог, и тот мой собеседник загремел в Яму.
Но больше всего мне запомнилась встреча с другим собратом по перу. Он тогда уже получил направление в Яму и ожидал своего этапа.
- Ну и как? - спросил я его сразу после собеседования.
Он был откровенен:
- Вот что, коллега, потрясло меня на собеседовании больше всего. Вам, конечно, известны такие случаи на Земле: пишет-пишет человек, и неплохо, как будто, пишет, но по-настоящему известными ни его сочинения, ни сам он так и не становятся. И вдруг, порой даже неожиданно для него самого, у него вытанцовывается такое произведение, которое и само сразу признаётся бестселлером, и все прошлые его сочинения ставят на куда более высокий уровень, чем тот, на котором они находились до этого. Ну, а сам их автор заслуженно возносится на литературный Олимп.
- Как же, как же, бывает такое, - согласился я.
Коллега продолжил:
- Для наглядности мне на собеседовании показали вот какую видеокартинку: на железнодорожных путях неподвижно стоит состав из одних только вагонов. Это те произведения литератора, которые были у него до того, о котором мы с вами говорим. Но вот к вагонам подъезжает паровоз, происходит автосцепка с вагонами, и состав тут же бойко летит вперёд. Понимаете, что такое в данном случае паровоз?
- Разумеется, - меня даже обидел такой вопрос.
- Показали, значит, мне такую картинку, а потом изменили её вот на какую: паровоз резвым ходом подходит вплотную к составу, но неожиданно останавливается в полуметре от него, сцепки так и не происходит, и состав остаётся неподвижным.
- И что же вас так потрясло после просмотров этих картинок? - спросил я, хотя почти не сомневался, каким будет ответ.
- А то меня потрясло, что, как мне объяснили, мой 'паровоз' был почти готов. Совсем немного оставалось дописать. Но я этого, увы, не понимал, и опять отдался пьянству и депрессии. Закончилось это тем, что я оказался вот здесь, на Сортировочной, и ожидаю этапа в Яму.
Попытаться хоть как-то утешить бедолагу?
- Возможно, ваши потомки и друзья-литераторы найдут возможность дописать рукопись вашего 'паровоза', и весь ваш литературный состав всё-таки полетит навстречу к массовому читателю. Ведь, образно говоря, рукописи не горят.
- Ой, не говорите вы мне об этих литературных красивостях! - раздражённо отмахнулся мой собеседник. - Из пепла сожжённых рукописей можно ещё раз засыпать Помпеи. А то и не раз.
Раздражённость хотя бы одного из собеседников не располагает к продолжению беседы, и мы расстались.
Вот и задумался я тогда, после этого интереснейшего разговора. А я хотя бы начинал писать свой 'паровоз'? Нет, не начинал я такого литературного произведения. Да и вагонный литсостав у меня был ещё очень скромный по размеру. К такому ещё рано было цеплять его 'паровоз'.
...Меня мысленным приказом возвращают в судебный зал, и я сразу ставлю перед собой вопрос: а я действительно буду согласен с таким приговором себе - путёвкой в Яму? Да, буду согласен. Никаких протестов. Никаких просьб о его смягчении. Это ещё ничего. Это ещё мне, пожалуй, повезёт. Всё-таки в Яме, как говорят, не используются самые зверские издевательства над грешниками - только кнут. И у меня там будет какое-то дело, пусть и бестолковое. Рядом будут копаться такие же земные лентяи, и если даже совсем не будет перекуров, то, махая лопатой, можно будет переброситься с ними парой слов о сделанном и несделанном на Земле-матушке, поделиться угробленными там творческими планами, до которых так и не дошли руки, а если и дошли, то реализованы были те планы на позорные проценты. По-моему, это даже лучше, чем дурак дураком толкаться на Придорожной, ожидая лифта на Сортировочную, в который никогда не попадёшь. А уж про Скуку смертную и говорить нечего. Чем она предпочтительней Ямы? Ведь один-одинёшенек будешь ты на этой Скуке смертной. Вечно один. Да, там и пальцем о палец не надо будет ударять, но ведь сначала взвоешь от скуки, а потом свихнёшься, когда ни с тобой, ни вокруг тебя ничего не происходит. Ни-че-го! Ни-ко-гда!