Не буду торопиться со своими потусторонними мемуарами.
...- Постараюсь, друзья, не задерживаться на больничной койке. Раньше меня Вере ничего не говорите. Сам я лучше подберу нужные слова. А останки вертоплана надо собрать и сберечь, мы над ним ещё поработаем.
Только занесли меня в санитарную машину, как к ней подбежали люди и призвали врачей проехать совсем немного, чтобы попытаться помочь ещё одному бедолаге.
Я был не настолько плох, чтобы врачи занимались только мной, и даже заявил, что вполне смогу и посидеть в машине, если собрат по несчастью должен будет лежать.
Подъехали.
В заранее открытую заднюю дверь для приёма ещё одного человека вижу, что стоим мы чуть поодаль от 'зебры'. Врачи склонились над пострадавшим. Кто-то из зевак громко и так радостно, будто это ему так удалось устроить, подсказывает им:
- Сразу под две машины умудрился попасть.
Я тут же вспомнил, кто мне уже говорил про 'две машины'. Набираюсь сил и кричу врачам через дверь:
- Посмотрите, пожалуйста, в его документы. Этого человека зовут Николай Талызин?
- Ваш знакомый?
Как тут ответить? Не попросят ли врачи развернуть эту тему? И что тогда говорить?
Учитывая моё состояние, мне не стали устраивать допрос. Молодая врачиха, найдя у пострадавшего какое-то удостоверение, ответила, чтобы я слышал:
- Да, Николай Денисович Талызин. Фотожурналист.
Вот теперь у меня есть железобетонное доказательство - да, я побывал на ТОМ свете. На этом я ничего не знал про этого человека, я только несколько секунд видел его сверху, когда падал, а он бежал через дорогу запечатлеть моё падение. Не добежал.
Сказать врачам, что их старания оживить Николая Денисовича Талызина напрасны? И тут придётся отвечать на вопросы, ответы на которые отравленные атеизмом обитатели этого мира принять не смогут.
Давай-ка я схитрю, сделаю вид, что волнения, связанные с возвращением в земной мир, опять отключили на некоторое время моё сознание.
...Не уставал убеждать и Веру, и друзей, что легко отделался, не благодаря своей исключительной живучести, а благодаря вертоплану, который и при таком небрежном его исполнении до конца сохранял спасительные для меня остатки летучести. Будем теперь уважительней относиться к нашему изобретению и намного строже к материалам, из которых станем создавать следующий его образец.
На удивление быстро шёл на поправку, и очень скоро был выписан из больницы. Про себя задумывался: а не в Сортировочной ли, перед командировкой на Землю, в меня вживили такую оздоравливающую программу?
Не сразу решился я всё рассказать Васе с Моней. Ведь рассказав, я тут же ставил их перед выбором - быть ли им и тут со мной? А так, как ответ на этот вопрос был для меня совершенно очевиден, то я своим откровением обязывал их подвергаться той же опасности, что и сам.
А как не рассказать?
И вот мои друзья знают всё о моём путешествии ТУДА. Ни тот, ни другой не прикладывали озабоченно свои ладони к моему лбу, отдавая дань ритуалу, сопутствующему таким рассказам. Вася и Моня поверили каждому моему слову. Поверили и сразу стали считать то святое дело, на которое я получил мандат, нашим общим делом.
... - Скалин, Скалин... - припоминал Вася. - Персона пока что не очень известная.
Я подтвердил:
- Да, товарищ Скалин - политперсона пока малоприметная. То же можно сказать и о Народной партии с большевистским уклоном, которую он возглавляет, - пока она едва заметна среди других партий. Но если мы не справимся с нашим делом, то НПБУ со временем получит чудовищную власть, а товарищ Скалин превратится в упыря-людоеда.
- Бывшие в употреблении опять рвутся к власти. Тогда более святого дела, чем это, и представить трудно, - сделал вывод Моня.
- Но мы ни в коем случае не должны предпринимать попыток физически устранить его, - предупредил я друзей. - И не получится, и только упрочат его положение такие попытки.
Вася просил уточнить:
- А то, что Скалин, если мы ему не помешаем, станет паханом в НПБУ, захватит власть насильственным путём, развяжет гражданскую войну, утопит страну в крови и до конца жизни будет упырём-людоедом - это точно известно?
- Точнее некуда, - уверенно ответил я.- Это известно из 'Книги судеб'. А вносить исправления в 'Книгу судеб' могут только посланцы ОТТУДА с соответствующим мандатом.
- А к двум прежним большевистским вождям-людоедам направляли ОТТУДА посланцев такого рода? - спросил Моня.
Я не хотел бы отвечать на этот вопрос. Ответ ещё более подчёркивал опасность миссии. Но так как теперь - уже нашей общей миссии, то и скрывать этого было нельзя. Коротко сказал:
- Направляли.
Вася и Моня не переспрашивали, они всё поняли: те посланцы, убедившись в бесполезности избранных ими способов отстранения от власти вождей-людоедов, всё-таки решались на покушения. Но 'Книгу судеб' не обманешь, не было в ней удачных покушений на тех двух палачей. Посланцы ОТТУДА в итоге сами становились их новыми жертвами.
Молчанием помянули тех смельчаков.
Ну, а как нам не делать роковых ошибок? Как хотя бы приступить к нашему святому делу?
Вася предложил очевидное:
- Если товарища Скалина нельзя...- добряк Вася затруднялся выговорить это слово, -... если его нельзя убивать, то надо, наверное, искать на него убийственный компромат и всячески раздувать его. Он, вроде бы, сидел...
Я тут же возразил:
- Сидел - это что. Да и вообще любой компромат у большевиков не проходит. Большевики - это вам не какие-нибудь тори или виги. Это для тех любой компромат - нокаут, а для большевиков хоть какой - щекотка.