Руки не подымались. Все поглядывали друг на друга и только переминались на месте, ожидая, кто первый покажет пример. Но никто не решался быть первым.
— Креститесь! — повторил Иоаким свой приказ иным образом.
Стоят и переминаются. Надо начать самому.
— Сице ли креститесь? — поднял он руку. — Так ли?
— Так, так, батюшка!
— Подымите руки!
Руки поднялись, сначала робко, мало, потом все и высоко… Не поднялись только две руки. Иоаким увидел двух женщин, одну молодую, с бледным, красивым лицом и чёрными глазами, смело глядевшими из-под чёрного платка, и другую, пожилую, с лицом благодушным и кроткими глазами.
— Как тебя зовут? — обратился он к пожилой, с кроткими глазами.
— Степанидой звали, — отвечало благодушное лицо.
— Степанида Гневная, — подсказал кто-то из челяди.
— Ты как крестишься, Стефанида? — снова обратился к ней Иоаким.
— Вот так, батюшка, как отцы и деды крещивались и как допрежь сево сам государь царь Лексей Михайлыч маливался, — добродушно отвечала Степанида Гневная.
— А тебя как зовут? — обратился Иоаким к младшей.
— Анной, — был ответ.
— Аннушка… Анна Амосовна, — подсказал кто-то из челяди снова.
— Ты как, Анна, крестишься? — продолжал допрос.
— Так, как и Степанида ж.
Иоаким пожал плечами и велел стоявшим у дверей стрельцам отделить от прочих «рабов и рабынь» Морозовой Степаниду Гневную и Анну Амосовну и, распустив остальных, пошёл в опочивальню.
Теперь он вошёл к молодой боярыне смелее, чем прежде. Морозова продолжала лежать. А Ларион Иванов сидел на лавке, видимо, пересиливая клонивший его голову сон.
— Встань, боярыня! Выслушай стоя царскую титлу и указ! — сказал Иоаким торжественно.
— Не встану; я встаю токмо перед титлою царя небесного, — был тот же ответ упрямой боярыни.
Архимандрит откашлялся и взглянул на Лариона Иванова. Тот стоял навытяжку, ожидая царской титлы. Экое великое дело! Титла царёва…
— Великий государь царь Алексей Михайлович всея Русии указать изволил… — громко провозгласил архимандрит и остановился.
— Ну, досказывай, чернец! — кинула слово гордая боярыня.
— Указать изволил: тебя, боярыню Федосью Прокопьевну дочь Морозову, отогнать от дому!
— Только-то? — презрительно улыбнулась боярыня, не переменяя своего положения. — Я сама себя от него и от смрадного боярского сана давно отгнала.
— Не гордись, не гордись, боярыня!
— Ты гордишься своим холопством у царя, а не я.
— То-то не умела ты жить в покорении, но утвердилась в прекословии своём; так полно тебе жить на высоте, сниди долу… Встань и иди отсюда…
Морозова продолжала лежать и только усиленно перебирала чётки. Стрельцы из другого покоя робко просовывали в дверь головы, чтобы взглянуть на боярыньку… «Эко лебёдушка белая!.. Поди, вить и спрямь святая, и царя не боится… эка красавица!..»
— Встань и иди! — настаивал Иоаким.
— Не пойду… силой, аки мёртвую, вынесете, — был ответ упрямицы.
— Ах ты, господи! — Иоаким даже руками ударился об полы.
— И впрямь нести надоть, — посоветовал Ларион Иванов, — долго ль ещё короводиться нам тутотка! Вон скоро свет.
В окна уже действительно заглядывало морозное утро. Дождь и снег перестали: ветер дул с полуночи, сиверко. Истомились и стрельцы.
— Позовите рабынь! — приказал им архимандрит. Стрельцы метнулись искать «рабынь» и скоро привели Степаниду Гневную и Анну Амосовну. Те со слезами бросились целовать руки у своей госпожи.
— Полно, полно, голубицы мои! Не плачьте! — с чувством говорила Морозова. — Не плачьте, а радуйтесь за меня… я больше не боярыня: от меня не смердит кровью…
— Матушка наша, святая ты наша! Золот перстень! — плакались «рабыни».
— Сымите её с ложа и посадите на седалище сие. Иоаким указал на стоящее у постели высокое обитое золотою матернею кресло.
— Сымите меня, голубицы мои! — сказала, в свою очередь, и Морозова. — Я не повинуюсь еретикам, так пущай несут меня силою.
— Что ты, что ты, золот перстень!
— Сымите, други мои, я повелеваю вам! — настаивала боярыня.
«Рабыни» повиновались и бережно усадили свою госпожу в кресло. Иоаким позвал четырёх стрельцов, стоявших у дверей. Они робко вошли и поклонились хозяйке.
— Здравствуйте, миленькие! — ласково отвечала она им поклоном.
— Возьмите и несите из дому, — распоряжался Иоаким. Стрельцы нагнулись, осторожно приподняли кресло с молодою боярынею и понесли через все богатые палаты к выходу.
За креслами шла Урусова, повторяя: «Я не отвергнуся тебе, сестрица… Апостол Пётр отвергся и, изшед вон, плакася горько, а я не отвергнуся…»