И царевна сидит у стола, такая розовенькая, иногда позёвывает со сна, крестит свой розовый ротик и всё учит что-то очень мудреное, что задал ей этот Симеон Ситианович.
Перед царевной книга рукописная, а на столе глобус. Царевна то в книгу заглянет, то на потолок с узорами и покачивается.
— Ангул-ангул — угол, аркус — дуга, аксис — ось, екватор — уравнитель… Екватор, екватор, екватор, какой трудный!
Потом, закрыв глаза ладонями, повторяет эти слова наизусть и всё спотыкается на экваторе…
— Евкатор, евкатор, ах, какой трудный!
— Нет, не евкатор, а екватор, екватор… Глянула в книгу, топнула ножкой:
— Нет, не евкатор, а екватор, екватор…
А мамушка сидит у окна с чулком и тихо шевелит губами, считая петли.
— Зона торрида — пояс горячий, или знойный, зона фригида — пояс хладный, или студёный…
— Ишь, диво какое! — удивлённо качает головой мамушка. — Нашли вон пояс горячий… А с чево ему быть-ту горячим?… И чему учат! Не диви бы божественному…
— Ах, мама, ты не знаешь! — защищает царевна своего учителя. — Это пояс в географии, а не такой пояс, какой носят…
— Ну и у этой там егорафьи с чего быть поясу горячу?
Царевна смеётся самым искренним смехом.
— Ах, мамушка, какая ты смешная! «Егорафья»!.. География, а не егорафья…
— Ну, бог с ней, матушка царевна, с этой евграфьей! Вон сестрицы твои, другие царевны, ничему такому заморскому не учены, а всё-таки, бога благодаря, здоровёхоньки живут… Да и то сказать, ты у батюшки-царя любимое дите…
А царевна опять покачивалась над книгой да закрывала глаза ладонями, чтобы запомнить разные премудрости и не ударить лицом в грязь перед батюшкой.
— «Свойства и эффекции, которые земному кругу от течения солнца и звёзд являющегося приключаются, суть: единого места периики суть антиков того места антиподы и антиподов того места антики». Антики, периики, антиподы, ах, как трудно! Антиподы, антиподы, антики…
Она встала и начала ходить по терему, повторяя и прищёлкивая пальцами: «Антики, периики, антиподы, антики, периики…»
Она глянула в окно. Там часовые стрельцы стоят… А пруд такой тихий, по нём лебеди плавают… Увидали её, свою любимицу царевну, и от радости начали крыльями махать… Царевна вся порозовела от этого лебединого привета… Надо их, лебёдушек, покормить… да и учиться надо…
— «Тако единого места антиподы суть антиков того места периики, и перииков антики», — снова уткнулась она в книгу. — «Сие от дефиниции довольно ясно есть и не требует доказания…» Ясно! То-то ясно!.. Ах, мамушка, неясно!
— Что ты, моя золотая! Совсем светло…
— Нет, в книге неясно…
— Ну, глазки, поди, притомила, отдохни…
— Нет, глаза не устали, а не пойму!
— Так у учителя спроси, моё золото.
— Ах, какая ты! — досадовала юная царевна.
И вдруг ей вспомнилась курносенькая, с розовыми щеками Оленушка, княжна Долгорукова, что ныне вдова-гетманша Брюховецкая…
— Что-то она поделывает теперь там, в черкасской стороне?
— Кто, золотая?
— Княжна Оленушка, гетманша.
— В полону она, бедная, сказывают; как убили черкасы её мужа, так Петрушка Дорошонок, сказывают, взял её к себе в полон.
— Ах, бедная! Что ж батюшка не отымет её у Дорошенки? Я попрошу батюшку.
— Да вот Фёдор Соковнин, поди, скоро привезёт от неё весточку, а може, и грамотку.
— Да… А вот сёстры его, бедные, Морозова да Урусова… Я батюшку про них спрашивала, так говорит, закону-де супротивны стали.
— О-о-охте-хте! Где уж супротивны!.. Всё этот Никон…
Царевна как бы опомнилась и снова нагнулась над книгой.
— Ну, мамушка, не мешай мне.
— Что-й-то ты! Кто тебе мешает? Ты мне мешаешь, вон петлю спустила…
— Ну-ну…
Царевна встала и, глядя в потолок, стала спрашивать сама себя так, как её спрашивал Симеон Полоцкой.
— «Дистанции мест пременяются ли?» — «Пременяются: путевая убо мест дистанция овогда большая, иногда меньшая быть может; но истинная и кратчайшая дистанция географическая пребывает тая-жде, разве егода познаеши, что суперфиция земная прервётся или отделится. Места же зде разумеваем пункты земные недвижимые. И тако ежели суперфиция между двоих мест срединоположенная учинится высшая, то будет и дистанция мест учинена большая, а буде низшая, то будет меньшая».
Это она проговорила почти одним духом наизусть, так, что даже вся раскраснелась.
— Ай да умница! Не забыла, — похвалила она себя. — Поцелуй же себя.
И она подбежала к овальному зеркалу, висевшему на стене, и поцеловала своё отражение.
— Ба-ба-ба! — послышался вдруг возглас в дверях терема. — Ай да девка! Сама с собой целуется…