Глухо застонала несчастная, осиротевшая сестра, прижавшись головой к холодному трупу. Она особенно тосковала о том, что не видит лица умершей, не знает, насколько смерть изменила его.
— О, господи боже! Хоть бы глянуть на неё, хоть бы разочек посмотреть на мёртвый лик её, на её глазыньки, что отглядели уже, на уста мёртвые, не заговорить уже больше им… Матушка моя сестрица! Почто ранее меня ушла Ко Христу-свету, на кого меня в сиротстве, в темнице тёмной покинула? Али мы не во дружестве с тобой жили, али не вместе за Христа-света муки терпели!
Потом она вспомнила, что воду и сухари сторож приносил недавно, а потому долго никто не будет знать о том, что у них в темнице мертвец лежит. Она бросилась к двери, которую привыкла находить в темноте, начали стучать в неё, сколько хватало силы, кричала, звала на помощь; но голос её замирал в мёртвом подземелье. Но потом она даже как бы обрадовалась этому: несчастная думала, чем дольше не будут входить в тюрьму, чем дольше не будут знать о смерти её сестры, тем дольше дорогое тело её будет оставаться с ними, его не возьмут, не унесут от них, не схоронят вдали от темницы.
Но проходил день за днём, так по крайней мере казалось им… Начиналось чувствоваться присутствие разлагающегося трупа… И с Морозовой от времени до времени стало делаться дурно, она падала на солому в изнеможении и думала, что умирает… И ей стали представляться видения из её прежней жизни, чудные картины прошлого: она слушала кукование кукушки в батюшкином саду, спрашивала, сколько ей жить, бегала по зелёному лугу за бабочками… И опять этот тенистый пруд с лебедями и высвисты иволги в зелёной листве, и звуки охотничьего рога за рощей, и встреча с княжичем, что пал на литовских полях в бою с Литвою… А там переезд из вотчины в Москву, сватовство Морозова, жизнь при дворе, работы в царицыных мастерских палатах, знакомство с Аввакумом… В ярких, чудных красках вставало перед ней это прошлое, счастье, богатство, честь и слава, и от всего этого она отвернулась, всё променяла на иную славу, на славу бессмертия…
Но нелегко даётся смертным бессмертие, нелёгкою ценою покупают люди вечную славу…
Урусова уже купила её, Морозова скоро, скоро купит.
Но вот слышится визг запора у наружных дверей тюрьмы. Взвизгнули на ржавых петлях и внутренние двери. Вошёл сторож с обычною пищею и водою. На этот раз он принёс заключённым ещё по яблочку: на земле, значит, был праздник воздвиженья честного креста господня.
— Миленькой! — сказала Морозова принёсшему пищу. — Поведай властям, что сестра моя, княгиня Евдокия, скончалася…
— Как скончалась? — удивился сторож.
— Да, скончалася, умре… похоронить её надоть…
— Так отпеть, значит, бы? Попа позвать?
— Нету, миленькой, нам никонианского попа не надоть.
— Ну, ин как знаете.
Через час после этого в тюрьму вновь отворилась дверь, и в неё вошёл Кузмищев, освещая путь восковою свечою. За ним шли знакомые уже нам два ката с рваными ноздрями. Они были с заступами и лопатами, а на плече у одного из них лежала ещё и рогожа.
Только теперь, в первый раз по заключении в это подземелье, Морозова и Акинфеюшка, прожившие в нём, казалось, несметное число дней и ночей, или, вернее, одну бесконечную, страшную и томительную ночь в могиле, только теперь они увидели эту свою могилу при слабом мерцании восковой свечи. Это был поистине могильный склеп с чёрными сверху и жёлтыми, глиняными земляными книзу стенами, выглаженными заступом и лопатою.
Кузмищев прямо направился к тому месту, где на соломе лежала покойница, и, нагнувшись, осветил её мёртвое, искажённое страданиями, уже черно-синее лицо. Он невольно отшатнулся назад, вполне убедившись, что «княгиня Овдотья Урусова помре»… Страшный рот и глаза её были открыты и, казалось, грозно глядели в мрачный потолок своей темницы, закрывший от этих мёртвых очей голубое небо… Руки были сложены на груди… Никто бы, даже родная сестра, не узнал бы в этом обезображенном смертью лице некогда полное жизни, свежести и красоты лицо княгини Урусовой…
И Морозова в первый раз теперь увидела это незнакомое ей лицо… Она вскрикнула и упала на землю. Мужественная Акинфеюшка стала утешать её…
Кузмищев между тем приказал тут же, в западном углу темницы, копать могилу. Работа пошла быстро.
Морозова, придя в себя, стала, сколько умела, отпевать сестру. Ей помогала Акинфеюшка.
Глухо раздавались по подземелью, смешиваясь с ударами заступа и рыданиями, потрясающие душу возглашения: «Житейское море, воздвизаемое зря напастей бурею… иде же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная… Со святыми упокой… и сотвори ей вечную память…»