Правая лава, между тем, достигла городских ворот и остановилась. Разин поскакал туда.
Вдруг в городе, как бы по сигналу, зазвонили колокола во всех церквах. Воевода с удивлением глянул на окружающих.
Со стены, ближайшей к воротам, послышались крики:
— Батюшки! злодеи в городе! — их впустили в ворота.
Действительно, Разин беспрепятственно вступил в город в голове правой лавы: городские ворота были отворены перед ним настежь.
Навстречу новоприбывшим от собора двигалось духовенство в полном облачении, с крестами и хоругвями. Впереди, с Распятием в руках, шёл тот священник, соборный протопоп Никифор, которого мы уже видели ночью около стана Разина. Рыжая, огненного цвета борода его и такие же волосы, размётанные по плечам, горели под лучами солнца, как червонное золото.
Разин сошёл с коня и приложился к кресту. При этом он что-то шепнул на ухо протопопу, и тот утвердительно наклонил голову. Затем стали прикладываться к кресту казаки.
Между тем на площади расставляли столы для угощения дорогих гостей. Сначала робко, а потом всё смелее и смелее начали выходить из своих домов царицынцы и спешили на площадь.
Колокольный звон смолк, и духовенство возвратилось в собор.
Царицынцы со всех сторон сносили на площадь калачи, яйца, всякую рыбу и горы сушёной и копчёной воблы. Мясники резали волов, баранов и тут же на площади свежевали и потрошили убоину. Другие обыватели разводили костры, жарили на них всякую живность и сносили потом на расставленные столы, а с кружечного двора выкатывали бочки с вином.
Всем, по-видимому, распоряжался соборный протопоп, отец Никифор. Его огненная борода мелькала то здесь, то там.
— Ишь как батько-то хлопочет — так и порывается, — судачили царицынские бабы, глазея на приготовления к пиру.
— Да и как, мать моя, не хлопотать горюну? Всё это чтоб насолить супостату своему, воеводе жеребцу, за дочку.
— Что и говорить, милая, дочка-то у него одна, что глазок во лбу, а он, волк лихой, и польстись на девчонку.
— Эка невидаль! девчонка! — ввязалась в разговор Мавра, известная на весь Царицын сплетница. — Онамедни девка сама к яму, к воеводе-то, бегала.
— Плещи, плещи, язва! — осадила её первая баба.
— Не плещу я! а ты сама язва язвенная! — окрысилась сплетница. — Ишь святая нашлась! Сама, своими глазыньками видела, как она, Фроська-то, шмыгнула к нему в ворота — так и засветила рыжей косой.
— Тьфу ты, негодница! Помолчала бы хоша, сама была девкой, — отвернулась первая баба.
— Глядь! глядь-ко-ся! мать моя! — удивилась вторая баба. — Чтой-то у того казака на руках? Никак махонька калмычка?
— И то, милая, калмычка, да совсем голенька. Должно на дороге подобрали.
— Ах, бедная! Семь-ка я сбегаю, принесу ей рубашонку от моей Фени.
И сердобольная баба побежала за рубашкой для маленькой калмычки.
Вскоре начался и пир. За почётным столом поместился Разин с своим новым есаулом, а также все казацкие сотники. Их угощал отец Никифор.
За соседним столом восседали на скамьях другие сподвижники Разина, и в том числе Онуфрий Лихой, тот самый, что вчера привёз в казачий стан маленькую калмычку. Девочка сидела тут же, на коленях у своего седобородого покровителя, и, беспечно поглядывая своими узенькими глазами на всё окружающее, серьёзно занималась медовым пряником. Она была, видимо, довольна своей судьбой — как сыр в масле каталась, чего она в своём улусе никогда не испытывала. Теперь она была в чистенькой рубашонке, и даже в её чёрную как смоль косёнку была вплетена алая ленточка. Всё это оборудовала сердобольная баба.
Пир между тем разгорался всё более и более. Слышно было оживление, громкие возгласы, смех. Разин, разгорячённый вином и подчиняясь своему огневому темпераменту, громко объявил, что он во всей русской земле изведёт неправду, переведёт до корня всё боярство…
— На семена не оставлю! А Ордина-Нащокина с сыном Воином на кресте Ивана Великого повешу!
— Марушка! Марушка! подь сюды, ходи через стол.
Это манил через стол маленькую калмычку казачий пятидесятник, Яшка Лобатый, коренастый увалень, первый силач на Дону. Девочке уже дали подходящее имя: её назвали «Марушкой».
— А где воевода? — вспомнил наконец Разин. — Подать сюда воеводу!
— Да воевода, батюшка Степан Тимофеич, запёрся с своими приспешниками в башне, — отвечал отец Никифор.
— А! в башне? Так я его оттудова выкурю. Атаманы-молодцы! за мной! — крикнул Разин, вставая из-за стола.
Сотники, пятидесятники и другие казаки, пировавшие поблизости, обступили атамана.
— Идём добывать воеводу! — скомандовал Разин. — Щука в вершу попала — выловим её!