Царь опять созвал собор. По собору мгновенно прошёл гул и ропот: бояре и архиереи шёпотом передавали друг другу, что «чадушко» то ещё «неистовее» стал: так и рвёт, и мечет.
Действительно, патриарх явился на собор ещё более заряженным. «Так от него и пышет полымя», — рассказывали стрельцы, стоявшие у него у ворот на карауле. Проходя мимо стрелецкого сотника, того, что был уже напуган падением на шапку мёртвого голубя, он так на него глянул, что сотник, и без того ожидавший худа, задрожал и упал ниц перед крестом, головою на мёрзлую землю, а стрельцы со страху шептали — кто: «свят-свят», а кто: «чур-чур меня!.. сгинь, исчезни!»
И царь, видимо, с тревогою ожидал последнего отчаянного боя. Он обводил смущённым взором то правые, то левые скамьи собрания, то останавливал его на патриархах, и особенно на Паисии: «Мертвец мертвецом», думали, казалось, выразительные глаза царя:- «мощи сущие, — а судия вселенной». Когда по звяканью прикладов стрелецких ружей и сабель можно было догадаться, что ведут Никона, царь тревожно обратился к патриархам.
— Никон приехал в Москву, — торопливо заговорил он, — и на меня налагает судьбы божий за то, что собор приговорил и велел ему в Москву приехать не с большими людьми. Когда он ехал в Москву, то по моему указу у него взят малый, Ивашка Шушера, за то, что он в девятилетнее время к Никону носил всякие вести и чинил многую ссору. Никон за этого малого меня поносит и бесчестит, говорит: «царь-де и меня мучит, велел-де и отнять малого из-под креста…» Если Никон на соборе станет об этом говорить, то вы, святейшие патриархи, ведайте; да и про то ведайте, что Никон перед поездкою ныне в Москву исповедовался, приобщался и маслом освящался. «Патриархи подивились гораздо», — говорит об этом Алмаз Иванов, который вёл протокол соборный; но в этот момент за дверью послышался шум и гневный голос Никона.
— А ты крест-от неси высоко, чинно, истово! Это тебе не лопата! — кричал он на ставрофора, которым был не любимец его Иванушка Шушера, сидевший под караулом, за приставы, а новый, приставленный царскими слугами соглядатай. — На нём Христа распяли, и меня ищут распяти!
Многие вздрогнули от этого голоса… «Неистов, буен, аки меск», — шептались на скамьях.
Никон вступил в столовую избу шумно, высоко подняв голову и шибко стуча посохом, словно старшина на сходке перед заартачившимися мужиками. Он не глянул, а сыпанул искрами по собору, не поклонился, а метнул поклоны, не крякнул, а рыкнул, встряхнув гривой по-львиному. Все ждали бури.
Паисий медленно приподнял свои мёртвые веки, и губы его зажевали беззвучно. Макарий повёл по собору огромными белками, как бы успокоивая робких.
— Никон! — послышался тихий, дрожащий голос Паисия. — Ты отрёкся от патриарша престола с клятвою и ушёл без законной причины.
Голова и руки говорившего дрожали. Никон посмотрел на него, как смотрят на маленького ребёнка.
— Я не отрекался с клятвою, — сказал от отрывисто, — я засвидетельствовался небом и землёю и ушёл от государева гнева… И теперь иду, куда великий государь изволит: благое по нужде не бывает.
— Многие слышали, как ты отрёкся от патриаршества с клятвою, — настаивал Паисий, между тем как Макарий молчал, уставившись своими большими глазами на подсудимого.
— Это на меня затеяли, — отрицал подсудимый. — А коли я негоден, то куда царское величество изволит, туда и пойду.
— Кто тебе велел писаться патриархом Нового Иерусалима? — ввязался Макарий.
— Не писывал и не говаривал! — обрезал Никон, метнув вполоборот глазами на вопрошавшего.
Сидевший недалеко один архиерей заторопился, покраснел и зашуршал бумагой, вынимая её из-под мантии.
— Вот тут написано… твоя рука, — робко заговорил архиерей, поднося Никону бумагу.
— Моя рука… разве описался, — несколько смущённо отвечал последний.
Но тут же, чувствуя себя как бы пойманным несколько, уличённым, он заупрямился ещё более и, стукнув посохом, полуоборотился к царю.
— Слышал я от греков, что на александрийском и антиохийском престолах иные патриархи сидят, — сказал он раздражённо, — чтоб государь приказал свидетельствовать — пусть патриархи положат евангелие.
Восточные глаза Макария метнули искры, и он выпрямился на месте.
— Мы патриархи истинные, не изверженные, и не отрекались от престолов своих! — сказал он резко. — Разве турки без нас что сделали… Но если кто дерзнул на наши престолы беззаконно, по принуждению султана, тот не патриарх — прелюбодей! А святому евангелию быть не для чего: архиерею не подобает евангелием клятися.