— Весёлыми ногами… скакаша, играша… людии Божий святии! — приговаривал пляшущий. — Веселись, православные! ноне у нас праздник — свадьба — веселие! Аввакумушко, светик наш, ноне венчается! Берёт он себе невесту прекрасную, жену богатую, свет-матушку Аллилуйю Сугубую… А венец-от он берёт краше венца царского — венец мученический… Веселись, православные!.. Весёлыми ногами скакаша, играша… Эх, ну!
— Господи! ишь его, как веселится Федя-божий человек…
— Святая душа — и мороз его не берёт: без портов и босиком радуется.
— Федя-божий человек! а Федя, — обращается к пляшущему купчина. — Ты что без порток?
— Так надоть! — отвечал юродивый, дико глядя на купчину. — Христос без порток ходил…
— Ай-ай-ай! ну, и отрезал же! — дивились гостиные люди. — Оно и точно: Христос штанов не носил, как малые дети, ангелы невинные, так и они, святые люди… Ну!
А Аввакум, медленно двигаясь на своих дровнях, как на триумфаторской колеснице, продолжал выкрикивать благим матом: «Вот так крестись, православный народ, вот так. А еретикам не покоряйся, аллилуйю не трегубь! Деонисий Ареопагит говорит: со ангелы славословим тако: «аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, Боже!» А не трегубо лаем, что псы по римскому распутству… Не покоряйся еретикам!»
Народ и испуганно, и благоговейно смотрел на фанатика. А юродивый продолжал отплясывать, от скоков и круженья переходя в присядку.
— Што ты, где ты! што ты, где ты! Не обуты, не одеты!
Вдруг он остановился, закрыл лицо руками и заплакал.
— О-о-о! спаси и помилуй, Господи, великого государя царя и великого князя Лексей Михайлыча всея Русии! О! спаси его от троеперстного сложения, помилуй его от трегубой аллилуй! о-о! — причитал он жалобно.
— Спаси, Господи, раба своего, великого государя, и отврати лицо его от погибельной пестрозвериной ереси Никонишки окаянного, сатанина внука! — возглашал с своей стороны и Аввакум. — Молитесь, православные, за великого государя!
В это время впереди послышался звон цепей, визг по снегу полозьев. Показались вершники на конях и в высоких шапках. На морозном солнце блеснул высокий, чистый, как зеркало, кузов кареты. Солнце заиграло на позолоте кареты, на стёклах и на серебре лошадиной сбруи.
— Боярыня Морозова едет во дворец, — послышалось в толпе.
Морозова ехала с обыкновенною своею пышностью, шестёркою богатых коней, окружённая сотнею челяди. У окон кареты, на боковых крыльях, стояло по юродивому. В руках у них были мешки с деньгами, которые они тут же и раздавали народу.
Поравнявшись с санями Аввакума, карета Морозовой остановилась, шибко зазвенев цепями, которыми украшена была богатая наборная упряжь из кованого серебра. Остановились и сани. Из окна кареты, из-за уголка приподнятой зелёной тафты, выглянуло хорошенькое личико боярыни.
— Здравствуй, матушка Федосья Прокопьевна, дочушка моя духовная! — закричал протопоп. — Венчаться еду во дворец, благослови жениха, светик мой, будь посажёной матерью.
Он хотел было вылезть из саней, чтобы подойти к окну кареты, но стрельцы не пустили его.
— Нельзя, святой отец, не приказано, — почтительно останавливали его.
— Ну, ладно, детушки, Бог с вами: вы под началом ходите, творите волю пославшего вас, — сказал Аввакум покорно. — Эй, Федюшка, подь сюда! — крикнул он юродивому.
Юродивый подбежал к саням.
— Давай пригоршню.
Юродивый подставил пригоршню. Аввакум перекрестил её: «во имя Отца и Сына… неси боярыне»…
Юродивый крепко сжал пригоршню, как бы боясь упустить что-либо, точно там у него сидел воробей.
— Не просыплю, не просыплю благодать Божию, — бормотал он, и понёс сжатую пригоршню к карете Морозовой.
Та подняла окно. Пригоршня юродивого всунулась в карету, разжалась там, и жаркие, влажные губы молоденькой боярыни поцеловали корявые ладони юродивого, от которых несло навозом.
Народ, рядские молодцы и почтенное купечество дивовались и умилялись, разинув рты и помавая головами, созерцая такое святое дело.
Сани двинулись дальше, к Кремлю. Карета последовала за ними.
В Кремле, у дворцовых ворот, сани остановились. Навстречу им вышел стрелецкий полуголова и принял Аввакума из саней. Он был в том же одеянии, в каком мы в последний раз видали его в монастырской келье, в заточении. На прощанье юродивый поцеловал его в руку и как-то пытливо глянул ему в глаза, которые по-прежнему светились энергиею.