Старик бы, вероятно, долго не перестал брюзжать, если бы в это время не показались в воротах возы, нагруженные припасами, которые поставлял для его обиходу Кириллов монастырь.
Старик замахал клюкой.
— Подавай сюда, к крыльцу вези!
Инок Исайя поспешил к возам. Поварок, сделав поясной поклон, побрёл за дровами. Никон, кряхтя и морщась, уселся на крыльце и ждал, Стрельцы ушли на берег купаться. Пристав стоял у крыльца и продолжал улыбаться своими узкими глазами. «Уж и чадушко же, н-ну!» — говорили лукавые глаза.
Глава II. У НИКОНА ГОСТИ
Из-за корму и припасов у Никона шла презельная брань со всеми десятью белозерскими монастырями, обязанными доставлять ему всё необходимое, и в особенности с Кирилловым, самым богатым из них. Он, по-видимому, забыл всё на свете и своё прежнее величие, и славу, и вселенскую борьбу, и падение с недосягаемой высоты, и всеобщее отчуждение, и, казалось, помнил только про один корм: «сёмга» да «сижки», «икорка» да «сметанка», «вишни в патоке» да «яблоки в мёду», «язи» да «лещи», да «теша межукосная», да «грибки»… Это был теперь его боевой конь, с которого он готов был не сходить по целым дням и неделям: воевал с кирилловскою и иною чёрною братиею, строчил царю бесконечные жалобы и кляузы, нудил всё про корм и жалованье и даже плёл царю небывальщину, что будто бы он «наг и бос, стыдно и выйти, многие, будто бы, зазорные части не покрыты»… Старик просто лгал и озорничал со скуки и от бездействия… Он был жалок.
И теперь, когда он сидел на крыльце и, тряся головой, кряхтел, лицо его выражало, что он вот-вот на кого-нибудь сейчас накинется, на кого — это ему всё равно, только бы поозорничать да выкричаться, благо ему всю ночь черти спать не давали, а просто старику не спалось, и в голову лезла всякая дрянь…
Один воз подъехал к крыльцу. Сморщенный и чёрный, как груша на лотке, монашек, который вёл клячонку в поводу, низко поклонился и подошёл под благословение…
— А ты прежде покажь, что привёз, доброе ли, а тогда и суйся под благословение, — сразу обрезал его озорной старик.
Монашек попятился. Исайя, кликнув чернеца от другого воза с сеном, стал развязывать рогожу, покрывавшую воз. Этот другой чернец тоже сунулся было под благословение, но Никон прогнал его клюкой…
— Сено-то у тебя всё гниль да бурьян… леших чертей им кормить разве, — ворчал он.
Развязали первый воз.
— Что в плетёшке там? — воззрился старик.
— Грибки, святой отец: рыжики да белые, — смиренно отвечал морщенный монашек.
Никон, опираясь на клюку и кряхтя, встал, подошёл к возу и стал клюкою ковырять связки сушёных грибов.
— Ишь, грибешки каки! Все скаредные! — ворчал он и, вздев на клюку одну связку, тыкал её в нос то иноку Исайе, то Шайсупову.
— Ишь, скареды, с мухомором все!
— Помилуй, святой отец! Грибки, как есть, знатные, — защищался Исайя.
— Велика их знатность! На, нюхай, князь, — тыкал старик грибами в нос Шайсупову. — Гниль одна…
— Ничево, запашок, как следует, хорош запах, — одобрял грибы пристав, лукаво улыбаясь.
— То-то запашок! Смердятина одна! — брюзжал старик. — И свиньи жрать не станут…
Грибы осмотрены наконец и охаяны на чём свет стоит. Дошла очередь до других запасов.
— А тут что? — тыкала клюка в полог.
— Тутотка рыбка сушена да вялена, тешечка межукосна, вязижка в пучечках, — пояснял Исайя.
— А ну, покажь.
Развёртывается полог, показывается рыба.
— Ишь, сушь какая! — накинулся старик и на рыбу. — Голова да хвост только, а рыбы нету…
— Помилуй, святой отец, как голова да хвост! — всплеснул руками Исайя.
— А это что! Видишь?
И клюка действительно тыкала только в головы да в хвосты.
— Голова да хвост, всё хвосты…
— Господи! Да рыба-то цела, не резана, куда ж туловам у ней деться? — вопил Исайя. — Вот оне, целы рыбки, всем телом…
— Али у рыбы тело! — накинулся старик на неудачное слово. — Так у рыбы тело?
Исайя молчал и только моргал глазами. Шайсупов кусал губы.
— Тело у рыбы? Сказывай, князь! — набросился Никон с экзаменом на пристава. — Тело? А?
— Что ж, мясо рази? — улыбнулся пристав. — Мясо скоромное, а рыба постна: стало, не мясо, а просто рыба; рыба и есть, — рассуждал он, — рыба не мясо, курица не птица.
— И у собаки тело? — приставал Никон опять к Исайю. — А? Тело у пса?
— У человека тело и у Христа, — нашёлся наконец совсем загнанный Исайя.
— То-то же! А то на! У белорыбицы тело! У поросёнка тело! — сердито поучал старик.
Перерыл клюкой и вязигу… И вязига не понравилась…