— Так, так, — машинально повторил Никон, думая о чём-то другом.
Ему опять вспомнился крутолобый казак с Дону… Как широко он загадывал! Бояр всех хотел перебрать. «На семена, — говорит, — не оставлю… А тебя, отец святой, всем Доном, — говорит, — на патриаршество посадим…» Так не выгорело его дело… А что эти, с каким делом?
Голова его опять заходила: «Нет, нет, нет, не будет этого…» А ещё собинным другом именовал и вторым отцом, то-то! А теперь Артамошка, поди, в собины попал, Матвеев… Как же! Умник, учен… «мусы» да «комидийные действа» у них ноне в ходу, а старый Никонко забыт, яко бесплодная смоковница…»
Опомнившись после минутного раздумья, Никон увидел, что все стоят вокруг него и как бы чего-то ожидают. Князь Шайсупов, сидя на нижней ступеньке крыльца, видимо, скучал и выводил палкой на земле какие-то каракули. Привычный глаз отца Мордария тотчас же прочёл эти каракули: «Купатца в жар дюже харашо…» Солнышко действительно уже припекало порядком, и купаться теперь было как раз в пору, в Белом же озере купанье знатное…
Казаки переминались с ноги на ногу. Воровские глаза младшего нет-нет да и пощупают молодую бабёнку… «А жаль, не бедраста, ущипнуть не за что», — говорят воровские глаза.
— А ты вот что, Мордарушко, — сказал вдруг Никон, — возьми дорогих-от гостей, — и он указал на казаков, — да покорми их честию… И болящих-ту призри, накорми и напой…
— Ладно, святой отец, знаю своё дело, — кивнул головой каженик, — странного приими, голодного накорми, босово обуй…
— А вы, божии страннички, — обратился Никон исключительно к казакам, — потрапезуйте у нас и опочите с дороги, а опосля приходите ко мне, хочу побеседовать с вами, наставить вас от писания.
— Челом бьём на ласке, — в один голос отвечали казаки.
— Ух, марит! — отозвался наконец Шайсупов. — Пойти покупаться.
Глава III. МУЧИТЕЛЬНАЯ НОЧЬ
Вечером того же дня казаки сидели у Никона в келье. Старик казался необыкновенно возбуждённым, что заметно было и по дрожанию головы, и по судорожному движению рук, постоянно громыхавших чётками.
— Бояре и царю поперёк горла стали и водят его, что малого ребёнка, да ему, великому государю, то невдомёк, потому добёр сердцем гораздо, тих и мягок, аки воск: лепи из него умелый, что хочешь, — богу ли свечу, черту ли кочергу… «Свете тихий», одним словам, так я его называл, когда он мне ещё верил. Так нет! Загасили оный «свет тихий» бояре-лиходеи, а всё по злобе на меня: я им не потакал, не давал им изводить государское семя, ну и распалились на Никона, на смердья сына. А смерды что! Смерды единые верные слуги государевы, а бояре из-за своей гнюсной корысти готовы и Христа в ложке воды утопить, не то что великого государя. Ныне и казаков хотят в холопи к себе закабалить, Дон ваш тихой весь своими утробами несытыми выпить…
— Ну нет! Поперхнутся на первом ковше, — мрачно заметил старший казак.
— От донской воды-те боярское брюхо вспучит, рогом вода встанет, — пояснил младший.
— Ох, господи! Что это? — испуганно воскликнул Никон.
Казаки встрепенулись. Никон с ужасом, широко крестясь, глядел на что-то, летающее по келье.
— Что случилось, святейший патриарх? — участливо спросил старший казак.
— Вон, вон… чертей ко мне напустили бояре да чернецы… черти вон летают… Охте мне!
Что-то чёрное, покружившись по келье, прицепилось к окладу иконы и с шипом возилось там. Младший казак подошёл к иконе и схватил рукою это чёрное…
— А! Да это не черт, а настопырь, — сказал он, улыбаясь.
— Настопырь — по-нашему, летуча мышка, великий патриарх, — успокаивал старший.
— Ах ты тварь! За палец тяпнула! — вскрикнул младший. — Вот же тебе!
Несчастное животное, напугавшее Никона, у которого бессонные ночи совсем расстроили воображение, запищало в могучей руке казака.
— А! Не любишь!.. Гляди-ко, патриарх, какой зверёныш махонький, с мышку; ишь, ушки каки…
И казак поднёс свою добычу к лицу Никона.
— Ай-ай! Выбрось его в окно, — продолжал Никон брезгливо, — это бес в образе нетопыря… брось его и оградись крестом…
Казак швырнул своего маленького пленника в открытое окошко. Никон перекрестил это окно, в которое с голубого неба гляделись мигающие звёздочки, отражавшиеся и на гладкой поверхности Белого озера. Ночь была тихая и ясная, летняя северная ночь. Казакам слышно было, как с берега неслись посвисты ночной птички, которую у них зовут «овчариком», свистит по ночам, словно пастушок у стада… А Никон прислушивался к чему-то другому: за монастырской оградой в роще человеческим голосом выгукивала сова, и он вспомнил, что точно так же много лет назад, в ночь перед избранием его на патриаршество, он прислушивался к таинственному голосу этой птицы, пророчившей ему что-то неведомое…