Размягчённый и сонным видением, и этими сладостными думами, он подошёл к окну и открыл его. Белое озеро сверкало, как сталь, отражая в себе и голубое небо, и тёмную рощу. В душную келью врывались струи воздуха, напоенные ароматом зелени.
Вдруг он увидел, что какая-то огромная птица на длинных ногах и с длинным, как у цапли, клювом, усевшись на край рыбной сажалки, таскает из неё своим безобразным клювом самую лучшую рыбу и безжалостно проглатывает.
— Что это? Бес во образе птицы! — удивился он и встревожился. — Цапля не цапля, баба не баба-птица… сказать бы, журавль, так нет… Бес, видимое дело, бес, — изумлённо бормотал он.
Он протёр свои глаза, перекрестился, послал крестное знамение по направлению к этому бесу-птице… Нет, сидит и таскает лучшую, отборную рыбу…
— Бес, бес проклятый!.. Всё это кирилловские старцы напустили на меня легион бесов… Вот я же ему дам.
Он торопливо пошёл за перегородку, в свою спальную келейку, где у него над постелью висела на стене пищаль. Сняв её со стены, он осмотрел курок, кремень, затравку, потёр ногтем большого пальца об острие кремня, примял тем же ногтем порох на затравке, перекрестил и кремень, и затравку, и дуло пищальное и, шепча какую-то молитву, торопливо подошёл к окну, выходившему к сажалке…
Птица-бес продолжал сидеть на краю сажалки и таскал рыбу… Вот он вытащил молоденького сижка. Рыба встрепенулась и выскользнула из клюва, но упала не в сажалку обратно, а в озеро…
— Ах, проклятый! Всю рыбу мою извёл…
Старик примостился на колени, положил ствол пищали на подоконник, приложился правой щекой к прикладу и закрыл левый глаз…
— Господи! Помози на беса… Архистратиг Михайло! Порази нечистого…
Птица-бес нацелился, ещё что-то клюнул носом, вытянул шею…
Грянул выстрел, и птица, взмахнув крыльями, перевернулась и опрокинулась в сажалку…
— Угодил… угодил… поразил беса! — радостно шептал старик, поспешая из своей кельи к сажалке…
Птица трепыхалась на поверхности воды. Старик торопливо взошёл на мостик, приблизился к самой сажалке.
Странная птица, распластавшись на воде и болезненно трепыхаясь, при приближении Никона подняла свою гусиную голову с огромным, щёлкающим клювом… Злые, не то серые, не то зелёные, глаза смотрели прямо в глаза Никона.
— Бес… бес… заклинаю тебя именем божиим, — бормотал старик.
Птица силилась подняться… Никон ударил её клюкой…
— Аминь-аминь, рассыпися!..
Но бес не рассыпался. На выстрел из монастыря высыпала братия, стрельцы, князь Шайсупов, казаки и старец Мордарий. Все торопились к сажалке.
— Чтой-то? В ково он стрелил? Ково бьёт? — изумлялись стрельцы.
— Ай да святейший патриарх! Ай да казак! Стрелять умеет! — дивились казаки.
— Атаман! Одно слово атаманушка! Любо!
— Ково зашиб, святой отец? — спрашивал Шайсупов.
— Беса, самово беса, князь Самойло! — взволнованно отвечал Никон, силясь попасть клюкой по птице и подтащить её к себе.
— Да где он взялся, идол? Откелева? — изумлялся пристав.
— Кирилловские напустили… из самово аду прилетел…
— Да как ты увидал ево?
— В окошко… он рыбу из сажалки таскал…
— А ты его пищалью?
— Помог владыка…
С трудом Никону удалось пригребсти к себе раненую птицу, которая, по-видимому, обессилела и от потери крови, и от патриаршей клюки, что усердно колотила мнимого беса… Нагнувшись, Никон схватил птицу за крыло и поднял. Птица рванулась, подняла голову и долбанула клювом старика в руку…
— Ах, проклятый, чур-чур меня! Свят-свят-свят!.. Никон бросил ужасную птицу. Казаки засмеялись.
И Шайсупов не утерпел, рассмеялся.
— Что, щиплетца больно?
— До крови, почитай…
— Это баклан-птица… У нас их на Дону прорва, — отозвался младший казак.
Прибежал Ларка и, протискавшись промеж Никона и Шайсупова, схватил сердитую птицу за шею. Птица слабо трепыхалась в его руках.
— А ты, святой отец, стрелять-ту дока, — удивлялся Шайсупов. — Где сему художеству навык?
— А ещё в те поры, как в скитах жил…
— То-то я смотрю! Где бы, я чай, старцу навыкнуть…
— Прирежь ево, Ларка, прирежь беса! — сказал Никон, обращаясь к поварку.
— Добро-ста… прирежу…
Никон не расслышал ненавистного ему «добро-ста», которое, как и эта несчастная птица «баклан», стало достоянием истории. Ни Никон, сердившийся на Ларку за «добро-ста» и застреливший «баклана», ни Ларка, сеченный плетьми за «добро-ста», не думали, не гадали, что и это «добро-ста», и этот «баклан», и сам Ларка приобретут историческое бессмертие… А они приобрели его, послужив в то же время орудием к большему ещё отягощению участи ферапонтовского заточника по смерти «собин-ного» друга его, царя Алексея Михайловича… И «добро-ста», и «баклан», и сеченый Ларка — это были обвинительные пункты, на коих основалось решение властей о «тягчайшем смирении монаха Никона»…