— Он не случайный, и он не работает с моим отцом, — протестую я. — Его зовут Лука Равелло. Он управляет тем огромным фондом, который построил новое крыло детской больницы. И он не старый, он... опытный. — Я чувствую, как щеки нагреваются. — То, как его пальцы касались моих под столом... Зои, клянусь, мое тело просто горело.
Зои вскакивает на ноги, ее потертая толстовка NYU собирается складками на локтях, когда она вскидывает руки. Послеполуденное солнце, льющееся в окно общежития, ловит тревогу в ее широко раскрытых глазах.
— Лили, ты ничего не знаешь об этом мужчине. Что, если он опасен?
Я закатываю глаза так сильно, что почти вижу изнанку черепа, с резким щелчком закручивая колпачок туши.
— Он филантроп, который учился в Гарварде и жертвует миллионы детским больницам. Его фото буквально было на обложке New York Magazine в прошлом месяце. Что в нем опасного?
— Такие мужчины — влиятельные, взрослые, в идеальных костюмах и с улыбками — они охотятся на таких молоденьких девушек, как ты. — Она подается вперед, ее голос падает до резкого шепота, будто кто-то может нас подслушать. — Ты буквально идешь прямиком в хрестоматийную хищническую ситуацию из моих учебных материалов по курсу психологии 301!
— Мы говорим о Mystic Mocha в два часа дня, а не о тайном свидании в подворотне, — говорю я, взглянув на телефон. 1:40 смотрит на меня в ответ. — Мне нужно выходить, если я хочу занять приличный столик.
Зои блокирует дверной проем, скрестив руки.
— Вот как мы поступим: либо я сижу за соседним столиком — абсолютно не мешая тебе — либо я последую за тобой и устрою сцену. — Ее плечи слегка опускаются. — Я просто не хочу, чтобы ты пострадала, Лил.
Я медленно выдыхаю, признавая непоколебимую силу передо мной.
— Без разницы. Пошли, если хочешь. Но держись подальше, никакой слежки, и если между нами все накалится, ты исчезаешь. Поняла?
— Я дам тебе пространство, — неохотно соглашается она. — Но перцовый баллончик оставлю под рукой.
Двадцать минут спустя мы входим в Mystic Mocha, богатый аромат свежесмолотых зерен окутывает нас. Мое сердце колотится так сильно, что я уверена, все его слышат. Я осматриваю кафе, стараясь выглядеть непринужденно, но Луки пока нет.
— Я займу тот угловой столик, — говорю я Зои, кивая на уютное место, частично скрытое книжным шкафом.
— А я буду вон там, — говорит она, указывая на столик, откуда меня хорошо видно, но достаточно далеко, чтобы обеспечить уединение. — Напиши, если понадобится экстренный выход. Одно сообщение, и я придумаю кризис с соседкой по комнате.
Я закатываю глаза, но благодарно сжимаю ее руку.
— Спасибо. А теперь постарайся быть невидимой.
Я устраиваюсь за столиком, раскладывая учебники и записи в художественном беспорядке, демонстрирующем подготовку. Проверяю отражение в камере телефона, убираю прядь волос за ухо и пытаюсь успокоить бешено бьющийся пульс.
Колокольчик над дверью звенит, и я поднимаю глаза.
И вот он.
Лука Равелло входит в кафе, будто он здесь хозяин, гул голосов стихает, головы поворачиваются. Шесть футов три дюйма сырой мужской энергии, упакованной в рубашку цвета графит на пуговицах, облегающую торс, рукава закатаны, обнажая загорелые предплечья, испещренные венами. Его темные волосы, художественно растрепанные, с этими благородными седыми висками, заставляют мои пальцы гореть желанием прикоснуться к ним. Аромат его одеколона — сандал и что-то опасное, мужественное — достигает меня раньше, чем он сам.
Его синие глаза встречаются с моими через всю комнату, зрачки слегка расширяются. Медленная улыбка изгибает его полные губы, та, что обещает грех и удовлетворение в равной мере. Температура в комнате поднимается на десять градусов.
У меня пересыхает во рту, восхитительная дрожь пробегает по позвоночнику и скапливается внизу живота. Во что же я ввязалась?
Глава 8
Лука
Я вижу ее в тот момент, когда переступаю порог.
Колокольчик надо мной звенит, объявляя о моем приходе, но я едва замечаю это. Мое внимание приковано к Лили Мур, устроившейся в углу за столиком с книгами, разложенными вокруг нее, как реквизит в пьесе, в которой, как мы оба знаем, она играет роль. Кашемировый свитер, который на ней, облегает ее изгибы так, что у меня текут слюнки. Розовый. Мягкий. Как она сама.
Она поднимает глаза, эти невинные голубые глаза расширяются, когда встречаются с моими, глаза, что никогда не видели самых темных аппетитов мужчины. Румянец расцветает на ее щеках, как пролитое вино на шелке — Боже, она так чертовски юна — и я чувствую, как мой член дергается за ширинкой. Мои пальцы чешутся сжать эту нежную челюсть, раздвинуть эти девственные губы и завладеть тем, что ни один мужчина еще не пробовал на вкус. То, что я должен контролировать.