Его слова оседают в пространстве между нами, как дым, неся в себе и обещание, и угрозу. Я потратил годы, строя свою репутацию именно потому, что такие люди, как Данте, уважают силу, а не подчинение.
В тот момент, когда я стану очередной семейной марионеткой с руками, засунутыми мне в спину, я потеряю все, ради чего работал — сверкающую башню с моим именем, написанным золотом, уважение в глазах моей матери, будущее, где я устанавливаю правила, а не просто их исполняю.
— Есть еще кое-что, — говорю я, возвращая разговор на свои условия. Я провожу большим пальцем по резному хрустальному краю своего стакана, ощущая каждую точную грань. — Мне нужны гарантии по ситуации с Торрино.
Выражение лица Данте почти незаметно твердеет — микроскопическое напряжение в уголках рта, вспышка холода в этих угольно-черных глазах.
— Винсент Торрино — проблема, которая со временем решает себя сама. — Его серебряный перстень-печатка ловит янтарный свет, когда он взмахом руки отметает этого человека.
— Не со временем. Сейчас. — Я откидываюсь на маслянисто-мягкую кожу, позволяя бруклинским ноткам просочиться в голос, тщательно гарвардские согласные уступают место чему-то более острому, чему-то, что помнит бетонные площадки и разбитые костяшки. — Он перевозит товар через мои легальные судоходные маршруты без разрешения. Три контейнера только за прошлый месяц. Это привлекает федеральное внимание, которое мне не нужно во время кампании — то самое, которое приходит с прослушкой и фургонами наружного наблюдения, припаркованными у моего штаба.
— Винсент старой закалки. Он не понимает хрупкого баланса, который ты создал. — Данте барабанит пальцами по подлокотнику. — Что ты предлагаешь?
— Разговор. — Я провожу пальцем по краю стакана с виски, наблюдая, как свет играет в янтарной жидкости. — Который ясно даст понять, что мои контейнеры, мои доки, мои манифесты — все это — закрыто для его товара.
— А если Винсент не внемлет голосу разума? — Глаза Данте сужаются, морщинки в их уголках углубляются, как линии разлома в выветренном камне.
Я встречаю его взгляд, не моргая, мое отражение в его зрачках не выражает ничего, кроме холодной уверенности.
— Тогда мы заговорим на языке, который он понимает лучше. На том, что пишется красным и читается на похоронах.
Данте усмехается, поднимая бокал в шуточном тосте.
— Вот это Равелло, которого я помню. В твоем отце была та же сталь под шелком. — Он отпивает глоток, затем ставит стакан с нарочитой осторожностью. — Считай, что вопрос с Торрино улажен. Но Лука... — Его голос падает почти до шепота. — Когда ты будешь сидеть в Сити-холле, помни, кто помог тебя туда посадить.
— Я помню все, Данте. Каждое одолжение, каждый долг, каждое рукопожатие. — Я встаю, поправляя запонки. — Именно это делает меня ценным для вас.
Он тоже встает, протягивая руку.
— За мэра Равелло.
Я пожимаю ее, чувствуя вес десятилетий власти в его хватке.
— За Нью-Йорк.
Когда я иду к лифту, я ловлю свое отражение в темных окнах — человек, балансирующий на лезвии бритвы между двумя мирами, готовый прыгнуть в третий. Город раскинулся подо мной, как шахматная доска, и я только что сделал свой первый ход.
Глава 2
Лили
— Я опаздываю, я так невероятно опаздываю! — бормочу я, лавируя в переполненной толпе на тротуаре, балансируя в одной руке наполовину пролитым латте, а в другой — тремя огромными учебниками. Мой рюкзак расстегнут — конечно же — и из него, как хлебные крошки, тянутся рассыпанные бумаги.
Какой-то бизнесмен в дорогом костюме сверлит меня взглядом, когда я чуть не сталкиваюсь с ним. Я одариваю его самой извиняющейся улыбкой и продолжаю двигаться.
Профессор Мартинес меня убьет. Уже третий раз на этой неделе я опаздываю на Политическую теорию, а сегодня только среда. Папу бы хватил удар, если бы знал. Дочь губернатора Мура вечно опаздывает и вечно растрепана.
Мой телефон жужжит где-то в бездне моей сумки. Я игнорирую его, сосредоточившись на том, чтобы не растянуться на тротуаре, пока бегу последний квартал до Томпсон-холла.
— Придержите дверь! — кричу я парню, входящему в здание. Он оборачивается, видит меня, и его глаза расширяются — вероятно, от вида урагана в человеческом обличье, несущегося на него.
Я влетаю в аудиторию на семь минут позже, с растрепанными волосами и пылающими щеками. Мартинес прерывается на полуслове, вскидывая одну убийственную бровь в мою сторону.