— Хватит, — рычу я, слово эхом разносится в пустом офисе, когда я со всей силы бью кулаком по столу из красного дерева и отталкиваю кресло с такой силой, что оставляю вмятину в стене позади. Я хватаю ключи из серебряной чаши, где они лежат, эмблема Ferrari ловит свет, когда мои пальцы сжимаются вокруг них.
Дорога до ее квартиры занимает пятнадцать минут. Я мог бы послать одного из своих людей, но это личное дело. Когда что-то принадлежит Луке Равелло, он забирает это сам.
Коридор за ее дверью тих, если не считать электрического гула дешевых люминесцентных ламп, заливающих все желтым светом, превращающим выцветший бежевый ковер в цвет засохшей рвоты. Я стучу один раз, костяшки пальцев ударяют по пустотелой древесине с силой, достаточной, чтобы задребезжали латунные цифры — 413 — ввинченные в облупившийся шпон. Звук эхом разносится по пустому коридору, как выстрел.
Дверь распахивается, открывая взгляду ее соседку по комнате — Зои, если я правильно помню — одетую в огромные спортивные штаны NYU и выцветшую майку на лямках, облегающую ее стройную фигуру. Ее темные волосы небрежно собраны на макушке, а глаза — голубые с янтарными крапинками — расширяются, как у загнанного зверька, при виде меня, стоящего на пороге в этот несусветный час.
— Мистер Равелло, верно? — говорит она, ее голос выше обычного, пальцы нервно крутят серебряное кольцо на большом пальце. — Я не ожидала вас.
— Где она? — спрашиваю я, сохраняя голос ровным, даже приятным, хотя каждый мускул в моем теле напряжен до предела.
Зои переминается с ноги на ногу.
— Лили здесь нет. Она, эм, попросила передать вам, что будет в Олбани всю неделю. Навещает родителей.
Олбани. Резиденция губернатора. Единственное гребаное место в этом штате, где мое влияние ограничено рвом из полиции штата и политической волокитой.
Я выдавливаю улыбку, ту, что очаровала бесчисленных женщин и запугала столько же мужчин. Мои губы растягиваются, но глаза остаются холодными, как лед.
— Понятно. Какая неудача. Я надеялся сделать ей сюрприз.
— Она уехала довольно внезапно, — отвечает Зои, ее пальцы теперь быстрее крутят серебряное кольцо, плечи слегка сутулятся под тонким хлопком майки. — Семейные дела, наверное.
— Конечно. — Я киваю, склоняя голову с озабоченностью, идеальная картина разочарованного парня. — Когда будете говорить с ней, пожалуйста, передайте, что я звонил. Скажите, что надеюсь, она хорошо проводит время с семьей.
Облегчение заливает лицо Зои, ее напряженные плечи опускаются на целый дюйм, цвет возвращается к костяшкам пальцев.
— Конечно, я передам.
— Спасибо. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, затем останавливаюсь, мои итальянские кожаные туфли бесшумно разворачиваются на выцветшем коридорном ковре. — Еще кое-что — она случайно не говорила, когда вернется?
— В конце недели, кажется? Она не уточняла. — Глаза Зои стреляют влево — жест, который я использовал в сотнях переговоров.
Я снова киваю, мышцы челюсти напрягаются под моей тщательно поддерживаемой пятичасовой тенью.
— Что ж, передавайте ей от меня наилучшие пожелания.
Как только двери лифта закрываются с тонким звоном, я со всей силы бью кулаком по стене из щеточного металла, оставляя вмятину размером с грейпфрут. Кровь сочится из разбитых костяшек, багровые капли забрызгивают полированный пол, как рубины. Острая боль, пронзающая руку, ничуть не успокаивает белый огонь ярости, бушующий за ребрами, угрожающий испепелить мой тщательно выстроенный контроль.
Олбани. Она сбежала в гребаный Олбани.
В уединении своей машины я позволяю маске полностью соскользнуть. Я сжимаю руль так сильно, что костяшки белеют, дыша сквозь стиснутые зубы. Она думает, что может сбежать от меня? После того, что между нами было? После того, как я открылся ей так, как не открывался ни с кем другим?
— Черт возьми! — Я бью ладонью по приборной панели.
Она сама пригласила меня в свой мир. Она сама ко мне клеилась — не наоборот. Это она смотрела на меня этими невинными голубыми глазами, она прижималась своим идеальным телом ко мне, она умоляла меня взять ее. А теперь бежит в папин особняк, будто я какая-то ошибка, от которой можно спрятаться?