На востоке небо из синего превратилось в фиолетовое с атласным блеском. Словно апельсин в руках жонглера, заходящее солнце медленно скатывалось к горизонту, раздуваясь и приобретая кроваво-красный цвет.
Первым районом, в который я отправился, стал Джек Флэтс, к западу от исторического центра. Пятьдесят лет назад его называли Джек Рэббит Флэтс. Когда городские власти затеяли крестовый поход, что-бы повысить привлекательность исторического центра, заведения вроде магазинов глушителей, шинных мастерских и ломбардов были вынуждены перебраться в Джек Флэтс. Район пришел в упадок, но в последите время его начали облагораживать.
Я не мог сказать, какое ощущение искал, но в Джек Флэтс оно не возникло. Когда раздувшееся солнце закисло на линии горизонта, залив город красноватым котом, я поехал дальше. Оштукатуренные стены светились красно-коричневым, каждое окно сверкало, как драгоценный камень. Па землю ложились длинные черные тени, силуэты деревьев казались темными, словно поднимающиеся клубы дыма, а в лобовых пеклах едущих навстречу машин отражалось неистово пылающее небо, будто каждый водитель мчался к армагеддону.
Если в скором времени на город должен обрушиться тот или иной вид ада, то на улицах мне встретятся хотя бы один или два бодэча, невидимые для всех, кроме меня. Они будут красться и вынюхивать тех, кому суждено погибнуть, наслаждаться их запахом, пока жертвы спешат навстречу судьбе, восторгаться неизбежностью смерти, поглаживать этих людей руками и облизывать языками, чего те никогда не почувствуют. Однако пи одного из этих безликих темных ценителей насилия не было видно.
Обнаружив себя на знакомой улице, я понял, что неосознанно заехал на Мэриголд-лейн. В этом районе дома в викторианском стиле словно целыми кварталами переместились из городов Восточного побережья, откуда в начале двадцатого столетия прибыли многие старейшие семьи Пико Мундо.
В еще красном, но уже тускнеющем свете я остановился у тротуара перед домом Розалии Санчес. Несколько лет, пока я жил в маленькой студии над ее гаражом, она была моей арендодательницей и другом.
Теперь ей уже должно исполниться шестьдесят пять. Ее лицо, словно у святой, выглядело утомленным из-за чрезмерной заботы о других, из-за потерь и горя, из-за терпеливого ожидания того, чего ей никогда не обрести в этой жизни.
В один из дней две тысячи первого года она проснулась и обнаружила, что ее горячо любимый муж Эрман умер во сне и лежит рядом, холодный и бледный, с одним закрытым глазом и вторым открытым, уставившимся в пустоту. Позже в том же году, все еще нося траур по мужу, она не поехала в давно запланированный отпуск в Новую Англию, куда они с Эрманом собирались вместе с тремя ее сестрами и их семьями. Утром одиннадцатого сентября Розалия проснулась и узнала из новостей, что самолет, на котором ее родные возвращались из Бостона, угнали и направили на одну из башен Всемирного торгового центра.
Потеряв всех родных в один год во время сна, не имея ребенка, в котором можно было бы найти утешение, Розалия слегка тронулась. Умом она понимала, что все они умерли, но эмоции возобладали над рассудком. Она никогда не разговаривала о террористах и крушениях самолетов и не слушала подобных разговоров. Она решила верить в то, что вследствие какого-то редкого природного феномена все, кого она любила, стали невидимыми. Также она твердо придерживалась теории, что скоро этот эффект, подобно магнитному полю, подействует в обратном направлении и ее родные снова сделаются видимыми.
В ее помешательстве не было ни негодования, ни гнева, и она не представляла опасности ни для себя, ни для окружающих. Она продолжала содержать дом и чистоте, пекла в подарок друзьям и соседям изумительные кексы и печенье, посещала церковь и была благой силой для всех жителей района. И ждала, когда ее семья снова станет видимой.
Я никогда не знал, то ли это меня тянет к чудаковатым людям, то ли их притягивает ко мне. В любом случае их в моей жизни было немало, и они ее обогатили. Подозреваю, что эксцентричность если не всегда, то часто является ответом на боль, защитным механизмом против душевных мук, страданий и скорби. Уверен, что с отцом, который не сыграл в моей жизни никакой положительной роли, и с матерью, чье поведение частенько делало ее кандидатом в пациенты психиатрической клиники, я стал бы таким же чудным, как сейчас, даже не будь я проклят или одарен шестым чувством.