ГЛАВА 20
Меня тянуло вперед, вперед, вперед. Тянуло так сильно, что я едва не сорвался на бег, но, чтобы нс привлекать внимание, окружающих, сдерживался изо всех сил. В редких случаях, когда мой необычный дар проявлял себя особенно мощно, я в некоторой степени оказывался в его власти и обычно мчался сломя голову, хоть и опасался угодить в беду, которую не замечу, пока не станет слишком поздно.
Сотня человек собралась перед соседними шатрами, где два зазывалы расхваливали свои аттракционы. Я просочился сквозь толпу и скользнул между двумя большими шатрами, надеясь, что меня не заметят ни карни, ни охранники. Тени сгустились быстрее, чем я ожидал. Я немного сбавил шаг, побоявшись обо что-нибудь споткнуться и напороться на стальной палаточный штырь, а то и удавиться растянутой веревкой. Именно такую смерть можно навлечь на себя, хоть и неумышленно, чтобы раз и навсегда доказать, что я не заслуживаю нежеланного ярлыка героя, что я обычный повар блюд быстрого приготовления, причем неуклюжий.
За шатрами склон спускался к подъездной дороге. Я быстро перебежал асфальт и снова перешел на шаг, оказавшись на противоположном склоне. Еще более темный и длинный, чем первый, он по колено зарос бурьяном.
Гвалт и суматоха ярмарки заметно стихли. Вокруг стрекотал хор сверчков. Вечер был достаточно теплым, чтобы я начал беспокоиться насчет гремучих шей, которые по такой погоде любили охотиться в темноте как раз на сверчков и жаб.
У подножия холма находилась большая, усыпанная гравием площадка, в ярмарочную неделю служившая кемпингом для карни. Там имелись вода и электричество. На ней выстроились рядами по меньшей мере двести трейлеров и домов на колесах. Некоторые принадлежали независимым дельцам, работавшим на ярмарке, и служили передвижными домами для них и их семей. Другими владели братья Сомбра и сдавали их в аренду тем, у кого не было собственного жилья.
Лет с двенадцати и пока мы со Сторми не стали парой, я зависал на ярмарке каждую ярмарочную неделю. Работал неполный день в палатке с едой — жарил гамбургеры и управлялся с фритюрницей. Там я впервые и открыл в себе талант повара блюд быстрого приготовления. Я был знаком со многими карни, и большинство из них мне нравились. Они не вписывались в культуру нашего общества, как до некоторой степени не вписывался в нее и я, хотя у них это было скорее по необходимости, чем по собственному выбору.
Меня притянуло на покрытые гравием дорожки между рядами трейлеров и домов на колесах. Большинство окон были темными — каждый трудоспособный член общины отправился на работу. Там, где оконное стекло согревал янтарный свет лампы, ста реющие родители или молодые матери с маленькими детьми ожидали возвращения любимых. Времени для общения с семьей оставалось немного — от закрытия ярмарки после полуночи до открытия, которое обычно происходило в полдень с понедельника по вторник и в одиннадцать утра по пятницам и субботам.
Я подошел к большому дому на колесах. Во многих окнах горел свет. Для создания уединенности штора на лобовом стекле была задернута, окна на обеих передних дверях закрывали жалюзи. Меня потянуло открыть дверь с пассажирской стороны, и я взялся было за ручку, но потом мне показалось, что я услышал приглушенные голоса. Я подавил порыв забраться внутрь — по крайней мере, этим путем.
Обойдя внушительное транспортное средство, я обнаружил вход сбоку. В верхней части двери имелось окошко, свет не горел. Я попробовал открыть дверь. Она была незапертой.
Иногда я думал, что мой сверхъестественный дар идет в комплекте с толикой безумия, пусть оно и не настолько сильное, чтобы запирать меня от греха по-дальше. Мое помешательство не угрожало никому, кроме меня.
Оззи Бун говорил, что любой талант — неважно, к написанию песен, романов или выслеживанию людей при помощи психического магнетизма — дается с обязательством использовать его на полную катушку, с ярой приверженностью, едва отличимой от невротической одержимости. Он считал, что писатель каждой новой книгой должен расширять границы, воздавать истории, которые никогда не рассказывал прежде, использовать приемы, которые бросают вызов его дару.
Он говорил, что на самом деле приверженность на грани одержимости не просто обязательство, а необходимость, непременное условие, без которого писатель может с тем же успехом сунуть в рот дуло ружья и уйти из жизни, так, как это сделал Хемингуэй.
Оззи питал слабость к цветистым речам, и я находил это очаровательным и забавным. Однако, по его собственному признанию, он не жил согласно своим идеалам, и я задавался вопросом, а не была ли богатая жирами диета на шесть тысяч калорий в день его замедленным выстрелом из ружья.