— Нет-нет-нет. Боже правый, ничего подобного.
— Тогда в чем?
— Все выглядит слегка загадочно, верно? Не забивай этим свою очаровательную голову.
— В марте вы сказали, что в конце концов я пойму истинную и скрытую природу мира, — напомнил я. — Она все еще от меня скрыта, мэм.
— Это не делает мои слова менее правдивыми, милый.
Я проникся к миссис Фишер любовью и полностью ей доверял. Однако временами наши разговоры были больше под стать чаепитию у Безумного Шляпника.
— Вы давно знаете Аннамарию, не правда ли? — спросил я. — Гораздо дольше меня.
— О да, мы знакомы целую вечность.
— Ей всего восемнадцать.
— Да, дорогой, ей уже целую вечность восемнадцать.
— Как так получается?
— В ее случае — превосходно.
Я помолчал.
— Знаете, я тоже могу сыграть в загадочность.
— Нет, не можешь, дорогой.
— Кто она?
— Не мне это тебе рассказывать, Одди.
— Так кто же мне расскажет?
— Она сама, когда придет время.
— И когда придет время?
— Ты поймешь, что время пришло, когда оно придет, конечно же. Ты задаешь столько вопросов, что тебе прямая дорога стать ведущим какой-нибудь викторины.
Я вздохнул и остановился у деревьев.
Не было видно ни луны, ни звезд. В окружающей темноте ее лицо казалось призрачным. Седые волосы покрывали голову, оставляя открытым только лицо, будто она состояла в каком-то монашеском ордене. Я не стал включать фонарик, поскольку за ее словами о ведущем викторины расслышал подавляемую печаль и мне показалось, что она силится сдержать слезы. Если эта встреча с миссис Эди Фишер — последняя, если это воспоминание о ней — последнее, я не хочу запомнить ее плачущей.
— Мы увидимся снова? — спросил я.
— Конечно, дорогой. Ты еще со всеми повидаешься. А теперь ответь-ка на вопрос. Что ты собираешься делать дальше?
— Вы узнаете о моем следующем ходе, когда придет время.
— Ты теряешь всю свою очаровательность, когда пытаешься играть в загадочность, дорогой. Это тебе совсем не идет.
— Простите.
— Твой маленький бунт закончился?
— Да, мэм. Дальше я собираюсь… Ну мне нужно поговорить с чифом Портером, выяснить, есть ли у него что-то новое на этого Вольфганга Шмидта, одного из сектантов.
— Да, один из тех трех, что получили пулю в затылок от своих же дружков.
— Откуда вы знаете?
Она ущипнула меня за щеку.
— Как я могу не знать, дорогой?
— Если мне позволено спросить, мэм, — а я уверен, что нет, — что собираетесь делать дальше вы?
— Я открытая книга, как всегда. Заберу Аннамарию и Блоссом Роуздейл оттуда, где они находятся, и на пару часов заеду на ярмарку.
— Э, нет. Это плохая идея, мэм. Я сам туда направляюсь. Думаю, именно там может произойти кое-что серьезное. Не обязательно что-то масштабное. Не затопление целого города. Но что-то плохое.
Она восторженно хлопнула в ладоши, словно девчонка.
— Но ведь это интереснее всего — отправиться гуда, где что-то происходит!
Я снова обнял ее.
— Должно быть, Хитклифф был отличным парнем, мэм. — Я отпустил ее. — А теперь скажите мне прямо. Вы знаете, что произойдет сегодня ночью?
— Нет, Одди. Что бы ты ни думал, я всего лишь человек. Аннамария тоже человек, хоть и не обычный, как ты, несомненно, подозреваешь. Но тем не менее человек. Мы не знаем. Что бы ни произошло, это произойдет, потому что ты — и другие — сделаешь это возможным.
— Свобода воли, — сказал я.
— Свобода воли, — согласилась она. — Наш величайший дар, делающий жизнь стоящей, несмотря на всю сопутствующую боль.
— Мне пора. Время на исходе. Думаю, у всех нас.
Я увидел, что она кивнула, только по движению шапочки седых волос.
— Прощайте, миссис Фишер.
— До новой встречи, дорогой.
Она пошла обратно к лимузину, словно ее вел какой-то невидимый для меня источник света.
Я смотрел, как села она в огромный автомобиль и уехала. Она хорошо водила. Тогда, в марте, ее лучший друг и водитель в последние двадцать два года, Оскар Даннингэм, скончался от обширного инфаркта в возрасте девяноста двух лет. Они ужинали в роскошном ресторане в Мунлайт Бэй. Как только Оскар доел последнюю ложку восхитительного крем-брюле, его глаза широко раскрылись, он произнес: «Ох, я думаю, пришла пора попрощаться», — и мертвым откинулся на спинку стула. По словам миссис Фишер, обычно она оставляет двадцать пять процентов чаевых, но в тот раз оставила семьдесят пять, поскольку официант оказался достаточно любезен, чтобы вытереть струйку крем-брюле, стекавшую с подбородка Оскара. Еще ее порадовало, что помощник официанта, официант и метрдотель продолжали говорить об усопшем «гость» даже в то время, когда помогали потихоньку вынести его из зала. Большинство посетителей осталось в неведении относительно произошедшей смерти, а миссис Фишер поднесли от ресторана коробочку мятных шоколадок и карточку с соболезнованиями.