— Мистер Томас! Что это за пожары?
— Мистер Томас! Вы слышали взрывы?
— Они были ужасно громкими!
— Мы смотрели телевизор!
— Весь дом затрясся!
— Бум! Бум!
— Маггс вел себя как Скуби!
— Спрятался под кухонным столом!
Маггс сновал между нами, задевая наши ноги хвостом, тяжело дышал и улыбался, забыв о страхе и заразившись восторгом девочек.
Девочки были красивыми, со светлыми волосами матери и серыми глазами отца. Мужчины станут заглядываться, когда они вырастут, как прежде — да и до сих пор — заглядывались на их мать.
Лорен присоединилась к нам там, где веранда огибала дом. Она не разделяла легкомысленности девочек и шикнула на них, а когда увидела винтовку, поймала мой взгляд, и на ее лице отразилась тревога.
— Доверьтесь мне, — сказал я.
— Конечно.
— У вас есть оружие?
— Пистолет.
— Возьмите его. Поторопитесь. Отведите девочек на конюшню. Спрячьтесь там.
Она бросилась к крыльцу.
— Свет в доме не выключайте, — крикнул я вслед.
Вероника и Виктория остались со мной, по-прежнему возбужденные, но теперь еще и встревоженные.
— В чем дело, мистер Томас?
— Что случилось?
— С нами все будет в порядке?
— Все будет хорошо, — заверил я. — Маггс часто лает?
— Почти никогда, — ответила Вероника.
— Он иногда рычит, — добавила Виктория. — И иногда громко пукает.
— Почти никогда не пукает.
— Но когда пукает, окна дребезжат.
— Позаботьтесь о том, чтобы в конюшне он не лаял, — предупредил я.
Вероника удерживала взволнованного пса за ошейник.
Обе девочки повернулись к пожарам.
— На нас хотят сбросить бомбу? — спросила Виктория.
Не знаю, как я различал, кто из них Вероника, а кто Виктория, но различал.
— Никто не будет сбрасывать на вас бомбу, но вам нужно быть смелыми.
— Это мы можем, — сказала Вероника.
— Это мы уже делали, — добавила Виктория.
— Нам пришлось. Когда мы потеряли папочку, — пояснила Вероника.
Их мать выбежала из дома, закрыла за собой дверь и спустилась с крыльца. В руках у нее были пистолет и фонарик.
— Спрячьтесь как можно лучше, — сказал я. — И не зажигайте фонарик, пока я за вами не вернусь.
— Хорошо.
Мне послышался шум приближающегося двигателя.
Оглянувшись на колоннаду нависавших над дорогой дубов, я не увидел света фар, но все равно поторопил мать и девочек:
— Живее. Живее, живее, живее!
Трое людей и лабрадор обогнули дом и поспешили на восток, к конюшням и тренировочным дорожкам.
Я не сомневался в том, что Лорен последует моим инструкциям, и отошел от хорошо освещенного дома в темноту. Занял позицию за кустарником, откуда мог наблюдать за подъездной дорожкой.
Мне казалось, я знаю, как собирались поступить сектанты. Они не станут подъезжать прямиком к дому, не захотят, чтобы шум двигателя объявил об их прибытии. Вместо этого они перегородят автомобилем дорогу, чтобы никто не проехал мимо. Один человек останется с машиной. Остальные — четверо, пятеро или сколько их там — подойдут пешком. Двое со стороны главной двери. Двое-трое с черного входа, чтобы не дать Лорен и девочкам сбежать. Все с винтовками.
Ударом ноги вышибут входную дверь. Может быть, для устрашения выпустят очередь в потолок. Ранчо «Голубое небо» стояло на отшибе. Любой, кто услышит далекие выстрелы, не сможет определить направление. Быстро передвигаясь по дому, нападающие нашли бы Лорен и девочек. Согнали бы их в одну комнату. Изнасиловали бы на глазах другу друга. Унижение — важный элемент ритуального жертвоприношения. Унизить, вселить ужас, лишить достоинства, привести в отчаяние. Если бы их церковь вела пропагандистскую работу с населением, то на раздаточных материалах изображалась бы не раскрытая ладонь, а кулак. На импровизированном алтаре могли бы стоять черные свечи. Тех, кого предназначили в жертву, заставляли глотать пасту из корня танниса и грибы под названием «Перец дьявола». Скорее всего, церемония была бы быстрой. Пара гимнов «Славься, Сатана!», глоток крови. Для секты Меридиана это насыщенная ночь. После изнасилований они сразу перешли бы к ритуальному ножу. Никаких обычных предварительных пыток и увечий. Просто смертельный удар. Трижды.
Меня охватила холодная, управляемая ярость, сильнее любого гнева, который я испытывал прежде. Мне чудилось, что в одном теле существуют два Одда: повар блюд быстрого приготовления, который писал стихи любимой девушке и плакал над фильмами вроде «Языка нежности», и безжалостный убийца, который мог выстрелить человеку в спину. Темный Одд Томас считал подобное насилие оправданным, совершенным ради добра, ради защиты невинных. Другой Одд задавался вопросом: а всегда ли справедливо оправдание благими целями, к которому он так часто прибегал за последние два года, или, может, он слишком им злоупотреблял? Порой эти раздумья не давали мне заснуть по ночам. Однако, несмотря на все сомнения, ярость моя не угасла.